Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 236 – Ласковый Звездочет

Раньше их встречали на песке всей бухтой, потому что торговая лодка — это единственное событие в году, которое не связано ни с водой, ни со смертью.

В этот раз на песок вышли сорок человек, и половина из них была с копьями, и я в том числе.

Мы разучились встречать гостей за одно лето.

Старшего у них звали Пиясса.

Лет пятидесяти, лысый, с левым глазом, затянутым белым, коренастый, с руками в старых ожогах до локтя. Он сошёл на песок первым, посмотрел на сорок человек с копьями, посмотрел на выгоревшую верхнюю улицу за обводом, посмотрел на свежую полосу камней на склоне, где мы хоронили, — и не сказал ни слова об этом.

Ни тогда, ни потом.

Он сел на песок, развернул циновку и стал выкладывать товар.

И вот это меня, если честно, добило сильнее всего, что было за то лето.

У нас двадцать три мёртвых. У нас пятый ряд на склоне. У нас мальчишка шести дней в цистерне и тридцать пять человек, отпущенных живыми, и я до сих пор не знаю, правильно ли я это сделал.

А человек приплыл, посмотрел на всё это одним глазом и разложил на циновке шесть медных лезвий, потому что у него осень и надо успеть до штормов. Мир не заметил.

Мир вообще редко замечает.

Я это уже видел, только с другой стороны.

Мы вернулись с «Аскольда» в четвёртом часу ночи. Меня четверо суток держали в барокамере. Через две недели я приехал домой, в город, зашёл в магазин у дома и стоял в очереди за хлебом, и передо мной женщина ругалась с кассиршей из-за того, что ей пробили батон по цене буханки.

Разница — четыре рубля.

Я стоял и слушал этот скандал, и мне хотелось не заорать, а наоборот — чтобы он не кончался. Потому что мир, в котором самое страшное событие дня — это четыре рубля, был тот самый мир, ради которого всё и делается. Пиясса раскладывал лезвия. Это было правильно.

Товар был такой.

Шесть медных лезвий. Длиной с предплечье, черешковые, с двумя заклёпочными отверстиями. Красноватые, с зеленью в углублениях. Я взял одно и попробовал ногтем: мягкое. Мягче, чем мне хотелось, но твёрже, чем всё остальное, что тут есть, кроме камня. И, в отличие от камня, оно не крошилось.

Медное шило и два рыболовных крючка. Крючки Кинт взял в руки и держал долго.

Смола в глиняном горшке. Для лодок. По местным меркам — половина товара по ценности, потому что чёлн без смолы живёт три года, а со смолой семь.

Охра, два мешочка, красная и жёлтая.

Точильные камни, связка, на верёвке через дырку.

Брали они: сушёную рыбу, козьи шкуры, шерсть — и, что меня удивило, пресную воду.

Воду. У нас.

Я засмеялся вслух. Не сдержался.

Пиясса поднял на меня свой белый глаз и терпеливо объяснил через Кинта, что на четырёх островах цепи воды нет вовсе, а на Саринте она есть всегда, и все это знают, и он всегда берёт тут воду, и что тут смешного.

Я сказал, что ничего.

Он взял четыре питты. Мы отдали.

Впервые за всю мою жизнь на этом острове мы отдали воду просто так, потому что человеку надо, и не записали это никуда.

Считали мерным сосудом.

Никаких весов — весов тут нет и не будет ещё лет восемьсот. Есть глиняный сосуд с ободком внутри, и всё, что сыплется и льётся, меряется им.

У Пияссы их было два.

Один — для того, что он берёт.

Второй — для того, что он даёт.

Я это увидел на третьей мере.

Дело не в том, что я такой глазастый, а в том, что я месяц отмерял воду по двести миллилитров на человека и у меня в руках появилась привычка, которой раньше не было: я чувствую объём.