Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 239 – Ласковый Звездочет

— Ты меня вытащил из-под доски. Потом из лодки. А теперь оставляешь.

Я сидел и не находил ответа.

Потому что ответ был, и ответ был честный, и я его не мог произнести.

Ответ был: да, я оставляю тебя, потому что ты меня замедлишь, и если станет плохо, я буду выбирать между тобой и делом, и я уже один раз выбирал.

Вслух я этого не сказал.

Я сказал другое, и это была не утешительная выдумка, а правда, и он это понял.

Я сказал: тут остаётся счёт воды.

Не «присматривай», не «помогай старшим», не «ты тут за меня». Настоящая работа: каждый день, на камне у чаши, при всех — сколько пришло, сколько отдано, сколько осталось.

Ты единственный на острове, кто умеет писать значки, считать вслух и при этом не имеет своей выгоды.

Если этого не будет, через полгода всё вернётся к одному человеку с копьём.

Он подумал. Потом сказал:

— Ты уходишь, потому что тебе тут больше нечего чинить.

И вот тут он попал.

Попал не полностью. Но попал.

Третьим пошёл Тавво.

Он пришёл сам, без разговоров и без просьб, стянул рубаху и показал грудь.

Три белые линии, ровные, одинаковой длины, с равными промежутками. Заплывшие уже, но видные. Он сказал:

— Мне написали.

И потом:

— Я хочу посмотреть, кто писал.

Кинт был против. Говорил, что парню семнадцать, что у него мать, что он один мужчина в доме.

Тавво выслушал и сказал, что мужчина в доме он потому, что его брата и отца забрали те люди, и что если он этого не сделает, то будет мужчиной в доме всю жизнь и умрёт мужчиной в доме. Кинт замолчал.

Человек с числом на груди идёт к тем, кто это число написал.

Мне не нравилось это по всем соображениям, кроме одного: я бы на его месте сделал так же, и любой на его месте сделал бы так же, и если бы я его не взял, он бы пошёл сам через год на чужой лодке.

Тисса не обсуждала это вообще.

Она сказала мне на террасах, за два дня до того, три слова про отца, и после этого просто начала собираться.

Она собрала еду на пятерых, хотя нас было четверо, и на восемь дней, хотя мы шли четыре и обратно четыре, и вода — тридцать литров, и это оказалось единственным, о чём мы поспорили: я считал двадцать, она посчитала тридцать.

Права была она. У неё был мой же аргумент: считать надо не на переход, а на переход плюс неудачу.

Я спросил её один раз, что она будет делать, если найдёт. Она сказала:

— Посмотрю.

Я спросил, а если он живой и не хочет возвращаться. Она долго молчала. Потом сказала:

— Тогда я хотя бы буду знать, за что мне на него злиться.

Из всех разумных причин идти на восток, которые я перебрал за эти дни, её была самая неразумная и самая понятная.

Пирри поймала меня утром восьмидесятого дня, у самой воды.

Ей девять, она ниже моего локтя, и она единственная на острове, кто ни разу за всё это время меня не боялся. Она спросила:

— А как мы узнаем?

Я не понял.

Она объяснила: когда вы доплывёте — как мы узнаем, что доплыли.

И я стоял на песке с мешком в руках и понимал, что ответа нет. Никак.

Не будет ни звонка, ни телеграммы, ни отметки о прибытии. Мы отойдём от берега, и с этой секунды для двухсот человек на этом острове мы либо вернёмся, либо нет, и между этими двумя состояниями не будет ничего — ни промежуточного, ни уточняющего.

Четыре дня. Или год. Или никогда.

Я сказал ей, что мы вернёмся и она увидит лодку.