Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 233 – Ласковый Звездочет

Тебе жмут её человек, которого ты видел два раза в жизни. Ладонь у него была сухая и очень тёплая, и он держал мою секунды на две дольше, чем положено по строевому, и смотрел мне в лицо, и я знаю, что он при этом ничего плохого не имел в виду.

Третья — что я в этот момент считал.

Я стоял в строю с коробочкой в ладони и считал: три минуты. Двадцать три минуты воздуха, отданный резервный баллон, восемь минут себе, три минуты опоздания.

Все эти числа сходились. Они сходились и в заключении комиссии, и сходились правильно.

Я вышел, развернулся и встал в строй.

К Лене я приехал в июне.

Дочери было тогда четыре с половиной, и она меня помнила, и она мне показывала рисунок, на котором был нарисован папа под водой с рыбами.

Лена в тот вечер спросила меня один раз.

Она спросила: Серёжа мучился?

Она назвала его по имени. Не «он», не «муж», не «Ерёмин» — Серёжа, как называла двенадцать лет.

Я сказал: нет.

Это была правда: он не мучился, он не был ранен, он до последней минуты говорил спокойно и по форме.

Она спросила ещё: он знал?

Я сказал: не знаю.

И это тоже была правда.

Она не спросила меня, кто приказал ему остаться на переборке.

Она не спросила, был ли у него приказ, что делать, если удержать нельзя.

Она не спросила, почему я опоздал на три минуты.

Она не спросила ничего из того, что я приехал ей рассказать.

Я приехал сказать.

Я честно приехал сказать, и всю дорогу от Мурманска до Питера репетировал, и у меня было готово, и я даже знал, с какой фразы начну.

Я просидел у них шесть часов, ел пирог, смотрел рисунок с рыбами и уехал.

Я к ним ездил ещё два раза, в двадцать первом и в двадцать втором. Потом перестал.

Не потому, что тяжело.

Потому что каждый раз становилось всё труднее начать, а не начав, я сидел там как человек, который просто приехал в гости.

Я до сих пор ей не сказал.

Долю Акара я не взял.

Я объяснил это плохо и криво, и меня не поняли, и половина решила, что я набиваю цену, а вторая — что обиделся.

Я сказал: у меня нет дома.

Я сказал: доля даётся дому.

Я сказал: отдайте тем, у кого сгорело.

Настоящую причину я не сказал никому, и говорю её тут в первый раз.

Я один раз в жизни взял то, что мне дали за ночь, в которую я опоздал на три минуты.

Я взял это правильно, законно и по заслугам, и все были довольны, и никто ничего плохого не имел в виду.

И с тех пор я не могу.

А ещё я в тот вечер, сидя у чужого костра на чужом острове, поймал себя на одной мысли и от неё мне стало нехорошо.

Я пять лет считал, что виноват в одной вещи: в пяти словах, из которых не было выхода. Я эту вещь исправил. Я собрал правильную формулу, я отдал её Кинту, я заставил его повторить дважды.

А правильным оказалось её нарушить.

И если бы он её выполнил — я бы сейчас не сидел у этого костра.

Я сидел и очень отчётливо понимал, что не знаю, чего стоило моё правило и сколько оно стоит вообще.

Тисса нашла меня в тот вечер на террасах.

Я сидел на той же стенке, где мы сидели перед боем и где я сказал ей, что не успеем.

Она села рядом.

Мы просидели молча долго — мы к тому времени умели молчать вместе, и это, наверное, было единственным, что мы по-настоящему умели.

Потом она сказала:

— Ты уйдёшь.

Не спросила. Сказала.

Я не стал делать вид.

— Да.

— Когда?

Я показал на восток и развёл руками: не знаю. Скоро.