Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 200 – Ласковый Звездочет

— Теперь знаю я. И они.

Он посмотрел на меня.

И ответил ровно так, как отвечал всегда, — спокойно, без всякой драмы, тем же голосом, каким читал долги и назначал наказания.

Он сказал:

— Знаю.

И через паузу добавил четыре слова, которые я потом вспоминал чаще, чем что-либо другое из сказанного им за всё то время:

— Завтра будет уже неважно.

Я потом думал об этом полгода и понял его двумя разными способами, и оба, по-моему, верные.

Первый. Завтра нас может не быть. Тогда неважно.

Второй, и я думаю, что он и есть настоящий.

Он в ту минуту уже посчитал, чем кончится ночь.

Он собирался пойти к развилке и вынуть камень.

А человек, который вынул камень при чужих, перестаёт быть единственным, кто знает, где камень.

Тридцать лет власти его рода держались не на воде и не на счёте. Они держались на том, что он один может её выключить.

Он шёл её выключить.

То есть он шёл выложить на камень последнее, что у него оставалось, и он это понимал за четыре часа до того, как это сделал, и всё равно пошёл, потому что посчитал и получил, что иначе нельзя.

Он не раскаялся.

Он просто в этот раз получил другой ответ.

Сток я вспомнил через полчаса, и вспомнил я его от отчаяния.

Я сидел и перебирал подходы к площадке.

Главная тропа — сорок два шага в гору, ширина два шага, наверху двенадцать. Отпадает без вариантов.

Со стороны гребня — то есть в обход, по козьей тропе, той самой, по которой они пришли. Четыре часа ходу, и выйдешь ровно на них, сверху, где они и стоят лицом. Отпадает.

С террас, по склону? Осыпь, шумно, простреливается.

Отпадает.

И я сидел, тыкал палкой в землю и рисовал в двадцатый раз одно и то же — площадку, чашу, тропу, — и в какой-то момент нарисовал жёлоб.

Я его нарисовал машинально.

Он на моей карте был всегда: я его нанёс ещё в июле, когда чертил на глине посёлок, потому что он был заметный элемент и я привык наносить всё.

Каменный жёлоб от площадки вниз.

Я на него смотрел, наверное, полминуты, и потом у меня в голове очень медленно, с натугой, повернулось.

Про эти жёлоба я думал в третий день на этом острове.

Меня вели на верёвке через посёлок, и я, вместо того чтобы смотреть на людей, встал столбом и уставился на канавки.

Вырубленные в скале, где скала, и сложенные из плиток, где земля. Перекрытые сверху плоскими сланцевыми пластинами. Идущие с верхнего уровня вниз, ныряющие под стены домов, обходящие пороги и сливающиеся в один, побольше.

Я тогда пришёл в восторг: люди без единого куска металла построили водоотвод с уклоном, с перекрытием и с обходом препятствий.

И решил, что они собирают воду.

А потом проследил главный жёлоб и увидел, что он выходит за обвод и выбрасывает всё наружу, в лощину.

Я это записал как загадку и не разгадал.

А в сентябре, когда я поставил Марно носить воду к чаше и велел ему смотреть, кто поднимает голову на жёлоб, я эту загадку достал обратно и опять не разгадал. Мне просто не нравилось, что рядом с единственной водой острова есть дыра, о назначении которой никто ничего не говорит.

Разгадал я её в ту ночь, и разгадал за одну секунду, и мне от этого стало нехорошо.

Я спросил Акара — уже не про камень, а про жёлоба: зачем.

Он не понял вопроса. Он показал вниз по склону и сказал: чтобы вода уходила.

Я показал: а собирать?