Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 199 – Ласковый Звездочет

Их держало не то, что род Акарру охраняет воду.

Их держало то, что род Акарру может воду выключить.

Не отобрать. Не отмерить. Не записать в долг.

Выключить совсем. Для всех. На трое суток.

И никто, кроме них, не знает, как включить обратно.

Вот на чём тридцать лет стоял этот остров.

Вот почему счёт на глиняных бирках, который я разбирал ночью при луне и считал непогашаемым по устройству, никто ни разу не оспорил.

Вот почему за воду отдают детей.

И вот почему нельзя копать внизу.

Про запрет мне Тисса рассказала в первый месяц, палочкой на земле: вода приходит снизу, из-под земли, и если перерезать ей путь внизу — она уйдёт наверху.

Я тогда решил, что это выдумка, придуманная для удобства, и что она выгодна одному человеку.

Насчёт выгоды я угадал.

И неправ насчёт выдумки.

Запрет придумали вокруг правды. Вода действительно может уйти. Она уходит от одного движения руки в трёх метрах над чашей.

Просто те, кто придумывал запрет, показали пальцем вниз.

Я спросил его не сразу:

— Почему не сделал утром?

Он посмотрел на меня как на дурака.

И объяснил в одно движение: показал наверх, на площадку, где сидели двенадцать, и на развилку над ней. Камень там.

Выше чаши, в двух шагах от того места, где они сидят.

Он не мог туда попасть с той минуты, как они спустились с гребня.

И тогда я задал второй вопрос, и вот он был важнее.

— Сколько человек знают?

Он ответил не сразу.

Он поднял руку и показал три пальца.

Он. Его сын, которому шестнадцать и который сидит за обводом.

И третий.

Он показал три пальца и замолчал.

И я увидел, как у него меняется лицо.

Изменилось не сразу, секунды через две: он поднял голову, посмотрел вниз, в сторону бухты, и очень медленно опустил руку.

Я в этот момент считал то же самое, что и он.

Третьим был Вирро.

Старший дома Пинда. Тот, что командовал на берегу в мой первый день и поднял два пальца, останавливая занесённое надо мной древко. Тот, у кого под воротом белели четыре старые линии. Тот, чьё молчание решило собрание.

Тот, кто вчера вечером поднялся по верхней улице в десяти шагах позади предводителя, не связанный, глядя под ноги.

Мы просидели молча, наверное, минуту.

Потом я спросил:

— Скажет?

Акар подумал.

И ответил честно, и его честность в ту минуту была хуже любого «нет». Он сказал:

— Он не предаст.

И через паузу:

— Он расскажет.

Я эту разницу к тому времени уже понимал.

Вирро провёл день на кренящейся варде среди людей, у которых на гальке лежало двадцать своих. Его не били. С ним разговаривали.

Так же, как разговаривал со мной пленный в загоне — а я тогда сказал Кинту, что пленный тоже работает.

Вирро не станет продавать остров.

Он будет объяснять. Долго, обстоятельно, стараясь, чтобы поняли, почему нельзя вырезать посёлок и почему выгоднее договориться. Он будет доказывать, что вода тут не бесконечная и что беречь её — общий интерес.

И где-то на середине этого объяснения он скажет, что воду можно потерять.

Не назло. В доказательство.

Времени у нас стало не девять часов.

Времени у нас стало столько, сколько шестидесятилетний старик проговорит, прежде чем дойдёт до этого места.

Я тогда сказал ему одну вещь, и сказал я её не для того, чтобы уколоть.

Я сказал:

— Ты сейчас его отдал.

Показал на площадку, на развилку, на себя и на четверых, что стояли поодаль и слышали.