Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 198 – Ласковый Звездочет

Я просто сидел под стеной, за которой были вода, стены в две ладони и девяносто живых человек, и очень отчётливо чувствовал, что я эту стену построил.

Это была моя работа.

Я нашёл две дыры в обводе. Я показал, как их закладывать — не наглухо, а с внутренним заворотом, чтобы вход простреливался с двух сторон.

Я достроил бастион у восточного угла и гордился им.

Я неделю объяснял людям, что оборона держится не тем, что все храбрые, а тем, что есть замкнутый обвод и один проход, который закрывают.

Меня послушали.

Они всё сделали ровно так, как я учил, и теперь я сидел снаружи.

Про заслон Акар сказал мне около полуночи, и сказал он это не сразу.

Сначала я изложил ему план.

План был простой и, честно говоря, плохой: собрать всё, что есть, ночью подняться на площадку по главной тропе и вырезать двенадцать.

Сорок два шага в гору по тропе шириной в два шага. Двенадцать отборных наверху.

Я это считал долго и получил, что нас положат человек тридцать, и что мы, может быть, дойдём.

Я ему это изложил, потому что больше мне изложить было нечего.

Он выслушал. Потом сказал:

— Не надо их убивать.

Я подумал, что не понял, и переспросил.

Он повторил и добавил ещё одну фразу, короткую:

— Надо, чтобы у них не было воды.

Я показал наверх, на площадку, и сказал:

— У них вода. Они на ней сидят.

Он посмотрел на меня.

И сказал:

— Не у них. У нас.

Дальше он говорил, и говорил он трудно — не потому, что не мог, а потому, что за тридцать лет ни разу этого не произносил вслух и не знал, какими словами это говорят.

Он сказал шесть коротких вещей, и между ними были долгие паузы, и я половину достроил сам, а вторую половину переспросил утром у Кинта — и утром выяснилось, что одну я достроил неправильно.

Он сказал: над чашей развилка.

Он взял с земли палку и прочертил: сверху трещина, из неё вода, вниз — жёлоб в чашу. И на середине этого жёлоба ткнул палкой влево, вбок.

Он сказал: там дыра. Внутрь горы.

Он сказал: в дыре стоит камень.

Про камень он сказал одно слово, и слово это было «свой» — то есть притёртый, приладненный, сделанный по месту. Я это понял только утром.

Ночью я решил, что он говорит «наш», и полез уточнять, чей именно, и Акар посмотрел на меня как на дурака, потому что вопрос был бессмысленный.

Камень никому не принадлежал.

Он просто был пригнан, и пригнан так, что снаружи он часть скалы, и, чтобы его увидеть, надо знать, куда смотреть.

Дальше он сказал две вещи, и обе я понял с первого раза, потому что они были про счёт, а счёт мы к тому времени понимали одинаково.

Вынь камень — вода уйдёт влево, в гору. Вся. Чаша перестанет пополняться сразу, а то, что в ней стоит, вычерпают за час.

Вставь обратно — вернётся.

Но не сразу: полость внутри должна наполниться, а она большая, а струйка идёт толщиной в мизинец.

Он показал три пальца.

Трое суток. В сухой год — четверо.

Я сидел на камне и долго ничего не говорил.

Он ждал.

Понимаете, что мне только что объяснили?

Всё это время я смотрел на этот источник и не мог понять одной вещи.

Двести человек. Двое сидят на площадке. Никакой стражи по-настоящему, никакого оружия, никаких стен.

Почему двести человек просто не приходят и не берут?

Я себе на это отвечал: привычка. Порядок. Двести лет так заведено.

Ерунда. Я в жизни не видел, чтобы двести голодных людей соблюдали порядок, потому что так заведено.