Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 131 – Ласковый Звездочет

Меня за это, я знаю, за спиной звали нехорошо. Кинт первые два дня закатывал глаза, а на третий поймал на этом своего же копейщика, который был уверен, что стоит у бухты, тогда как его группа стояла на тропе, — и на четвёртый заставлял повторять сам, злее меня.

И был второй вопрос, и вот он людям не нравился по-настоящему.

— Что ты делаешь, если я убит?

Первые два дня на него молчали и смотрели в землю. Один мужик из нижнего ряда сказал: не говори так.

Я объяснял всем и каждому: меня убьют — это нормально. Меня, Кинта, старика с плоским лицом — любого. Это не беда. Беда — если вместе со мной кончится то, что у меня в голове.

Поэтому: скажи, что ты делаешь.

К пятому дню отвечали все.

Кинт учился командовать, и учился тяжело.

Ему дали десять человек, и на первом же разборе выяснилось, что он не умеет говорить. Слов у него было в двадцать раз больше моего — но он объяснял: подходил к человеку и начинал «слушай, вот когда они пойдут, а мы будем стоять тут, и если старик не успеет, то надо будет, наверное…». Через минуту человек кивал, через две забывал начало.

Я взял и показал. Подошёл к его копейщику: «Ты. Сюда. Стой». Тот пошёл и встал. Второму: «Ты. За ним». Встал.

Кинт смотрел.

Я сказал ему фразу, которую собирал заранее:

— Объясняешь до. Командуешь во время.

На пятый день я стоял в двадцати шагах и смотрел, как он разводит десятерых по позициям, и не услышал ни одного лишнего слова. Имя. Место. Задача. Три слова, пауза, следующий.

А потом он сделал то, чему я его не учил. Развёл всех, отошёл на десять шагов, обернулся и сказал громко:

— Повторите.

И они повторили. Все десять, по очереди, своими словами.

Ему было двадцать два года, и неделю назад он не умел построить пятерых.

Я эту неделю прожил, ни разу не вспомнив, откуда у меня взялась привычка задавать этот вопрос.

Вспомнил на шестой, ночью, когда всё было расписано и мне впервые нечем стало занять руки.

Приказ, который я отдал Ерёмину в ноябре девятнадцатого, звучал дословно так.

Пять слов.

«Ёрш, сорок шестая. Держи, пока не позову».

Я его отдал в ноль семнадцать по гидроакустической связи, в затопленном коридоре, при видимости меньше метра, и на всё про всё у меня было секунды три, и за эти три секунды я оценил обстановку и принял единственное решение, которое сохраняло задачу.

Я до сих пор считаю, что оценил правильно.

Он ответил: «Принял».

И встал на переборке сорок шесть.

А теперь то, о чём я не думал пять лет.

В этом приказе не было ни одного слова о том, что делать, если проход удержать нельзя.

Я не сказал: если поведёт переборку — уходи. Я не сказал: если через четыре минуты я не позову — уходи. Я не сказал: если станет невозможно — уходи.

Я сказал: держи, пока не позову.

И он держал, пока я не позвал.

Я лежал на соломе в чужом доме в чужом тысячелетии и очень спокойно, без всякой драмы, разбирал эту фразу на части, как разбирал шнур.

«Держи» — задача. Понятная, однозначная, выполнимая.

«Пока не позову» — условие окончания. Единственное. Других не предусмотрено.

То есть я построил приказ так, что выйти из него можно было ровно одним способом: если я приду и скажу.

А я не пришёл.

Три минуты.

Я тогда не смалодушничал и не растерялся. Я не бросил его и не забыл про него.

Я просто отдал приказ, из которого не было выхода, кроме как через меня.