Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 128 – Ласковый Звездочет

Тридцать копий на пятьдесят пять мужчин.

Остальные двадцать пять получили палки с обожжённым концом и пращи.

Я эту арифметику проговорил вслух при Кинте, при Акаре и при старике с плоским лицом, и никто не сказал ни слова, и лучше бы сказали.

Камни.

Пращу тут знали: пастухи с ней ходят всю жизнь — отгонять собак, бить птицу, доставать козу, которая полезла не туда.

Пращников у нас было девятнадцать, и десять из них — подростки, и это лучшие пращники: у них глаз, а сила там не нужна. Праща бьёт на сто шагов и на этих ста шагах кладёт человека, если попадёт в голову.

Нужны камни — окатанные, ровные, с куриное яйцо, чтобы летели одинаково. Такие есть на пляже, но собирать их надо заранее: во время боя человек, ищущий под ногами подходящий камешек, не боец, а грибник.

Мы натаскали двадцать две кучи — по куче на пост, включая те четырнадцать, где пращников не стояло: пост без камней под ногой перестаёт быть постом ровно в ту минуту, когда на него кого-нибудь переставят.

Двадцать две кучи по три сотни камней, укрытые ветками, привязанные к местам, а не к людям.

Это было единственное, чего мне не пришлось никому объяснять.

Мальчишки поняли идею мгновенно и таскали камни четыре дня с восторгом, а один — с восторгом совершенно неприличным.

Звали его Нарру, лет ему было двенадцать, и он был из тех детей, которых в любом дворе взрослые называют «этот». Он натаскал на верхнюю террасу, я думаю, кучи полторы в одиночку — в подоле рубахи, по десятку за раз, бегом, и на третий день у него сошла кожа с ключицы, куда врезался узел.

На четвёртый он подошёл ко мне и, страшно смущаясь, показал на свою кучу, потом на пращу, потом на себя.

Я спросил у Кинта, кто он. Кинт сказал: никто. Отца нет, мать в нижнем ряду, живут у чужих.

Я поставил его девятнадцатым.

Он весь вечер ходил и никому об этом не говорил — и вот по тому, что он ходил и молчал, было видно, что произошло.

Люди.

Пятьдесят пять взрослых мужчин. Ещё человек двадцать женщин и подростков, годных к делу. И сто тридцать — дети, старики, кормящие, больные, — которых надо куда-то деть.

Тридцать копейщиков разошлись на три группы по десять: Кинт, старик с плоским лицом и я. Девятнадцать пращников встали двумя группами над бухтой. Восемь женщин отвечали за воду — и это была не мелочь: человек, который дерётся в сентябрьскую жару, выходит из строя от жажды раньше, чем от противника. Дулла с четырьмя села за обводом с ранеными. Шесть подростков и все дети, кто может держать горшок, — на огонь: крыши тут тростниковые с глиной, и если займётся одна, к вечеру не станет ряда. Гонцами были мои шестеро, и старшей я поставил Пирри, и это решение принял сам и никому не объяснял.

Детей и стариков увели за гребень, на старые террасы. Три места, разнесённые, с водой, с едой на два дня, со взрослой женщиной на каждое.

И на каждом посту — замена.

Вот это оказалось самым трудным, и я потратил на объяснение больше времени, чем на канаты, лезвия и камни вместе взятые.

Люди понимают «ты стоишь здесь». Люди не понимают «ты стоишь здесь, а если тебя не станет — здесь стоит вот он, и он это знает, и ты знаешь, что он знает».

Мне отвечали, смеясь: а куда я денусь?

Я отвечал: убьют.

Они переставали смеяться и говорили: ну тогда уже всё равно.