Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 127 – Ласковый Звездочет

Глубину я мерил сам: заходил в воду с шестом, а Кинт проходил надо мной сначала в пустом чёлне, потом с тремя центнерами камней.

Ночная работа под водой не страшная. Она слепая: работаешь руками в чёрной воде, всплываешь, дышишь, уходишь обратно, и через час перестаёшь понимать, где верх, а где просто светлее.

И вот на третью ночь, вися в четырёх метрах, я поймал себя на том, что ищу глазами свет.

Ровный, холодный, из щели в скале. Без источника.

Его тут не было и быть не могло. Я это понимал совершенно ясно и всё равно смотрел вбок и вниз, туда, где ничего нет.

Я полтора месяца не позволял себе думать про ту ночь. У меня были дела. Компас на левом запястье тогда крутился ровно, оборот за оборотом, и я решил, что запомню и запишу наверху.

Наверху не оказалось ни бумаги, ни карандаша, ни двадцать первого века.

Вёсла.

Канат под килем гружёной лодки её не остановит. Он её задержит, развернёт, может, посадит на брюхо — но не остановит.

А вот что останавливает намертво — это вёсла.

Большая варда в узком выходе живёт только пока гребёт. Заклиньте ей шесть вёсел с одного борта — и она встанет боком поперёк собственного хода, и её понесёт на камни.

Поэтому между тремя канатами, на поверхности, мы пустили четвёртую линию. Плавучую.

Плети из тростника, из сухих стеблей, из старых сетей, из чего попало, связанные в неровную гирлянду и притопленные так, чтобы висеть в полуметре под водой, — как раз там, где ходит лопасть.

Днём её не видно. Из лодки — тем более.

Она не рвёт весло. Она наматывается.

Туло.

Мне нужны были копья. Врукопашную с этими людьми нам делать нечего.

Копьё — это не оружие храбреца, а оружие человека, который боится, и в этом вся его прелесть: оно позволяет дрожащему мужику держать врага в двух метрах и не подпускать.

Древки у нас были: древки — это палки. Наконечников не было.

Я пришёл к Туло на второй день и сказал, сколько мне нужно. Он посмотрел на меня и назвал число, которое делает в день.

Восемь.

Я показал шесть пальцев: дней.

Он посчитал в уме и показал: сорок восемь.

Мне нужно было сто двадцать.

Я сел с ним рядом на порог, и мы решали это часа два.

Туло перестал делать всё остальное: никаких лезвий для сетей, никаких скребков.

Ему дали руки — не снимать пластины, этому за неделю не научишь, я пробовал. Обколоть желвак и подготовить нуклеус может любой мужик после часа объяснений, а вставить пластину в расщеп древка и примотать — любая женщина. Мы отняли у Туло всё, кроме одного движения, за которое он один на острове отвечает.

И ему дали есть. Это я поставил отдельным пунктом и настоял: человек, который шесть дней по десять часов давит грудью на костяной отжимник, должен есть мясо. Не ячмень. Мясо.

За шесть дней Туло съел одну козу.

Он сделал семьдесят три.

Не сто двадцать. Семьдесят три, и на седьмой день у него шла кровь из-под ногтя на правой руке, и он всё равно сидел на пороге и работал, и его пришлось уводить силой.

Старик, у которого во дворе стояла одна питта. Единственный, кто это умел.

Я в те дни впервые понял, что такое незаменимый человек, — не в переносном смысле, а буквально: если бы Туло на той неделе умер, у нас не было бы копий. Никаких. Совсем.

А семьдесят три — это тридцать копий.

Я считал так: по одному на человека и по одному запасному на троих, потому что обсидиан колется, а древко ломается, и копейщик без наконечника посреди боя — это человек с палкой, который думает, что он с копьём.