Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 124 – Ласковый Звездочет

Фразу «мы не спрашиваем имён, мы смотрим на огонь» я собрал из этих двух слов сам, по дороге вниз, и до сих пор не знаю, сказал он её или это я себе её сказал.

Но слово «огонь» там было. Его Кинт не выдумал.

К Акару я пошёл в ту же ночь. Со шнуром и с этой фразой.

Не потому, что доверял. Потому что шесть — это было число, которое я не имел права держать при себе.

Он не спал. У него в доме горел огонь, и, когда я постучал по косяку, он вышел сразу, будто ждал.

Я положил шнур на камень у порога и растянул. И начал объяснять.

Объяснял я долго, и это, надо сказать, было легче, чем всё остальное за тот день, потому что шнур — вещь, а вещь понятна без языка.

Я показал четыре участка.

Показал разницу в метках: голый, с усом, с ниткой, с волосом.

Показал крупные узлы и посчитал при нём девять мелких между двумя крупными.

Он взял шнур в руки.

И стал считать сам.

Он считал молча, шевеля губами, ведя пальцем от узла к узлу, и делал это очень быстро — гораздо быстрее меня, потому что он считал всю жизнь и потому что он, в отличие от меня, знал, что ищет.

Первый участок. Второй. Третий.

На четвёртом он остановился.

И пересчитал ещё раз.

Потом ещё.

Он поднял на меня глаза, и я в первый раз увидел на его лице что-то, кроме спокойствия.

Он показал мне шнур и сказал — коротко, и в голосе у него было то, чему я до сих пор не подобрал названия:

— Мне сказали четыре.

Я сел на камень у порога.

Мы просидели молча, наверное, минуту.

Потом он заговорил, и говорил медленно, для меня, и я понял почти всё.

Весной приходила лодка. Одна, торговая, с людьми, которые ходят между островами и передают, чего в этом году ждут.

Ему сказали: вдвое против обычного. Четыре человека вместо двух. И зерна вдвое, и коз.

Он посчитал и понял, что не соберёт, и послал Мерсо вперёд — с частью, с объяснением и с просьбой отсрочить.

И получил обратно Тавво с тремя линиями на груди.

Три линии он прочёл как «втрое от того, что должны».

А на шнуре было шесть.

Шесть, а не четыре.

И вот тут мы оба сидели на камне у порога и молчали, потому что оба считали одно и то же и оба получали один и тот же неприятный результат. Весной сказали: четыре.

Летом, через Тавво, сказали: втрое.

На шнуре, который несёт человек, идущий сюда сейчас: шесть.

Три разных числа за один сезон.

— Растёт, — сказал я.

Он кивнул. Я показал: почему?

И вот тут он развёл руками.

Первый раз за всё время, что я его знал, Акар — человек, у которого на всё был ответ, порядок и правило, — развёл руками и сказал, что не знает.

Дальше он сказал ещё одну вещь, и я думаю, что он не собирался её говорить и что сказал он её потому, что была ночь и потому, что мы вдвоём сидели над чужим счётом.

Он сказал: раньше приходили одни и те же.

Я знал их старшего по имени, сказал он. Мой отец знал его отца.

Три года назад пришли другие.

Он сказал: с ними я не разговаривал ни разу.

Я шёл обратно вниз по тёмной улице и разбирал это.

Двадцать лет договор держался, потому что с той стороны был человек. Конкретный. С именем. Которого знал отец Акара, и которого знал Акар, и который, надо полагать, тоже считал, во что ему обходится ссориться с островом, дающим зерно каждый год без боя.

Три года назад что-то поменялось.

Появился шнур, на котором четыре товарные позиции и десятичный счёт.