Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 116 – Ласковый Звездочет

Убито: двое. Тот, что утопил Кассо, и ещё один, который ушёл под воду сразу и которого не нашли.

Ушёл: один. Четвёртый доплыл до перевёрнутого чёлна, дождался, пока мы возились с остальными, отцепил его и лёг на него, и его понесло на юг течением, и к темноте мы его потеряли.

Это, если честно, был единственный по-настоящему плохой итог. Один ушедший — это один, кто расскажет.

Потеряно: Кассо.

Взят трофей. Медный кинжал.

Я снял его с пояса того мертвеца сам, потому что никто не хотел трогать.

Он был короткий, сантиметров двадцать, с четырьмя заклёпками у основания и с рукоятью из тёмного дерева. Красноватый металл, мягкий — я потом попробовал ногтем, и ноготь оставил след.

Мышьяковистая медь. Он не держал бы заточку и трёх ударов о кость.

Против моего титана — игрушка.

За эту игрушку на Саринте отдавали коз, зерно и годы работы, и за неё умер девятнадцатилетний пацан, который плавал лучше всех на острове.

У нас в подъезде мужик разбился насмерть, снимая с балкона старый мотоциклетный аккумулятор, который стоил четыреста рублей и был не нужен ему вообще.

Разница ровно в том, что тут кинжал был нужен.

Я отдал его Кинту.

Он посмотрел на меня, взял и, не глядя, сунул за пояс.

А вечером положил его Кассо на грудь, когда того понесли за седловину.

Пленного посадили в пустой загон, связали и приставили двоих.

Я пришёл к нему ночью.

Он сидел у стены, мокрый, с разбитым лбом, и смотрел прямо перед собой.

Я сел напротив на корточки и просидел, наверное, минут двадцать.

Он не поднял головы ни разу.

Я не знал ни одного слова из его языка. Он, судя по всему, не знал моего и, судя по всему, знал местный — но не собирался говорить и на нём.

Мы просидели двадцать минут в полной тишине.

Потом я встал и пошёл к двери, и на пороге он впервые пошевелился.

Поднял голову и посмотрел на меня.

И засмеялся.

Тихо, коротко, без всякого веселья.

И сказал две фразы — не мне, а куда-то мимо, глядя на стену за моим плечом.

Я не понял ни слова.

Я понял только, что он не боится.

Совсем.

Человек, у которого только что убили двоих и который сидит связанный в чужом загоне, не боится настолько, что смеётся.

Значит, он знает что-то, чего не знаю я.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Всю ночь я готовился и к утру понял, что готовился не к тому. Я готовился ломать.

Расписал по пунктам: как сажать, чтобы он смотрел на свет; в каком порядке спрашивать; какие вопросы задать дважды с промежутком в час и сверить; на чём поймать.

Я лежал на соломе, перебирал это всё и чувствовал себя человеком, который наконец занялся своим делом.

А утром пришёл в загон, сел напротив, и он заговорил первым.

Он не молчал.

Он говорил охотно. Он говорил много. Он говорил четыре часа подряд, с перерывами на воду, и к середине дня я понял, что моя главная задача — не вытянуть из него сведения, а разобраться, зачем он мне их отдаёт.

Потому что человек, у которого вчера убили двоих и который сидит связанный в чужом загоне, не рассказывает четыре часа просто так.

Зачем — я понял только к ночи. Но одно отметил сразу, в первые же полчаса: он сидел связанный и не вёл себя как пленный. Так сидит человек, который приехал по делу и делает дело.

Звали его — я так и не выяснил.

На вопрос об имени он ответил длинно и весело, Кинт перевёл как «человек с лодки», и я решил, что настаивать не буду.