Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 115 – Ласковый Звездочет

Не утонул — его вытащили живым, и он дышал.

Он умер от того, что бывает после. Вода, попавшая в лёгкие, срывает изнутри тонкую плёнку, на которой они держатся раскрытыми, — и они начинают слипаться. Воздух в человека идёт, а крови не достаётся. Он дышит всё чаще и всё бесполезнее, и человек, поговоривший с тобой на берегу и даже вставший на ноги, через несколько часов задыхается насмерть.

Это называется по-разному, и у нас на курсах это вбивали отдельным пунктом: вытащенный из воды не спасён. Его надо смотреть сутки.

Я знал это. Я его смотрел. Я сидел рядом с ним все три с половиной часа.

Я ничего не мог сделать.

У меня не было ни кислорода, ни трубки, ни того, чем в лёгкие вдавливают воздух под давлением, — и ни одна из этих вещей не могла существовать в этом мире ещё четыре тысячи лет.

Я сидел рядом с девятнадцатилетним пацаном, слушал, как он захлёбывается на суше, и знал в точности, что с ним происходит и в точности что надо делать, — и не мог.

Из всего, что случилось со мной на Саринте, это до сих пор в первой тройке.

Кинт сидел с другой стороны и держал его за руку.

Он не сказал мне ни слова ни в тот вечер, ни на следующий день.

Винил он не меня.

Он винил себя, и мы оба это знали, и оба знали почему: я сказал «не бери», а он сказал «я за него отвечаю».

Я на второй день попробовал ему объяснить. Собрал фразу и подошёл.

Он выслушал и покачал головой.

Он был прав. Тут не в вине дело.

Просто он в тот день впервые в жизни за кого-то отвечал по-настоящему, и человек умер, и никакие слова с этим ничего не делают. Ни на каком языке.

Акар пришёл на берег, когда Кассо ещё был жив.

Постоял в стороне, посмотрел, ушёл.

Ни слова.

Он появился снова вечером, уже после, когда тело унесли и на гальке остались мы с Кинтом.

Сел на камень напротив.

И сказал ровно четыре фразы, и я разобрал их все, потому что он говорил медленно и потому что говорил он не для того, чтобы уколоть.

Первая: один ушёл. Вторая: он расскажет.

Третья: раньше приходили за грузом.

Четвёртая: теперь придут и за этим тоже.

Он был прав.

Я это понимал ещё в воде, вылезая на отмель, и всю дорогу до берега считал именно это, а не Кассо. Считалось так.

До сегодняшнего дня для тех, кто придёт, Саринт был складом. Неприятным, скупым, не сдавшим в этом году норму, — но складом. К складу приходят, забирают что есть, наказывают за недостачу и уходят.

Сегодня склад убил двоих их людей и одного взял.

Теперь Саринт — не склад.

Теперь это место, где было потеряно трое, и туда придут не за грузом. Туда придут показать, что бывает.

Я сам, своими руками, за четыре секунды под водой, поменял им задачу.

Кинт что-то сказал — резко, глядя в землю.

Акар ответил, и они заговорили, и я в этом разговоре не понял почти ничего, кроме того, что племянник в первый раз в жизни разговаривает с дядей как равный и что дядя это принял.

Потом Акар встал.

И, уходя, сказал мне последнее.

Это была короткая фраза, и её я разобрал целиком, и она была без злобы, и это было хуже всего:

— Ты знал. И сделал.

Он ушёл наверх, и я остался сидеть на гальке.

Он был прав дважды: и что я знал, и что я всё равно сделал.

Итог того дня, если считать по-военному, был такой.

Взято: один живой. Старший. Мужчина лет тридцати пяти, крепкий, коротко стриженный, со шрамом через бровь. Не сказал ни слова с той минуты, как я его вытащил на отмель.