Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 119 – Ласковый Звездочет

Он посчитал тряпки.

Я его вывел на обрыв, чтобы получить два пальца.

Он за эти же две минуты получил, что треть посёлка неделю назад лежала.

Ближе к вечеру у загона собрались люди.

Толпой это назвать было нельзя — человек двадцать. Но для нижнего ряда, где всего двадцать восемь дворов, двадцать человек — это много. Они не кричали. Они стояли полукругом шагах в десяти и смотрели на дверь, и в этом молчаливом стоянии давления было больше, чем в любом крике.

Пришла родня Кассо. Мать и старший брат.

Брат держал в руке камень. Не поднимал, не замахивался — просто держал, опустив руку вдоль тела, как держат вещь, которую подобрали по дороге и ещё не решили зачем.

Я вышел и встал в дверях.

Мы простояли так долго. Я молчал. Говорить мне было нечем: я знал слов триста, а нужных слов среди них не было ни на одном языке — да и на своём я бы им сейчас ничего не объяснил.

Потом из-за спин вышел Кинт и сказал громко, чтобы слышали все:

— Курса считает. Пусть считает.

Он в первый раз назвал меня так при чужих.

Толпа постояла ещё немного и стала расходиться — не потому, что их убедили, а потому, что им дали слово, за которое можно зацепиться. Брат Кассо ушёл последним. Камень унёс с собой.

А в загоне в это самое время Шрам занимался делом.

Я вернулся и не сразу сообразил, что не так. Сидел он в той же позе. Но кисти лежали чуть иначе, и узел на ремне сдвинулся в сторону на палец.

Он пробовал ремни. Весь день, пока говорил.

Я подошёл и перевязал сам. Он не сопротивлялся и не смутился. Он смотрел на мои руки, пока я вязал, и на середине хмыкнул — одобрительно, как хмыкают чужой хорошей работе.

Потом сказал одно слово, и Кинт перевёл его сразу:

— Крепко.

И через минуту заговорил дальше, ровно с того места, где остановился.

Шнур я нашёл вечером, и нашёл случайно, и это, если честно, позор.

Мы его обыскали в первый же день. Сняли пояс, забрали нож, ощупали.

А шнур был вплетён в волосы на затылке.

Тонкий, в мизинец, длиной чуть больше метра, скрученный из трёх прядей, потемневший от жира и пота. Он был вплетён в косицу так, что снаружи торчал только кончик, и я его увидел на закате, когда солнце ударило сбоку. Я его срезал.

Шрам, когда я это делал, сидел абсолютно спокойно.

А когда я сел разбирать — впервые за день перестал говорить.

Верёвка — это, вообще-то, моё.

Я с ней двадцать лет. Я умею её вязать, сращивать, распускать и читать, и на курсе по такелажу у меня была пятёрка, единственная за все годы.

И вот тут выяснилось, что это единственный предмет в этом мире, который со мной разговаривает без переводчика.

Я растянул шнур на камне и просидел над ним три часа.

Вот что я увидел.

Узлы двух родов.

Первый — простой, в одну петлю, затянутый на самом шнуре. Маленький, аккуратный, все одинаковые.

Второй — двойной, крупнее раза в два, с петлёй, пропущенной дважды. Их было заметно меньше.

Четыре участка.

Шнур делился на четыре части, и делился явно: между участками шли промежутки в две-три ладони чистого шнура, а внутри участка узлы стояли часто, пальца через два.

Разные метки на участках.

На первом участке узлы были голые.

На втором — у каждого узла торчал коротенький ус: в узел был вплетён кусочек другой пряди, посветлее, длиной с ноготь.

На третьем — узлы были прихвачены к шнуру ниткой, обмотанной трижды.