Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 263 – Мэн Сиши

Странное дело: теперь в его словах не ощущалось ни тени насмешки, скорее, снисходительная улыбка, мол, что с ним таким поделаешь.

Шэнь Цяо, покачав головой, вдруг, сам того не ожидая, признался:

— Сказать по правде, я тоже сирота – не знаю ни отца, ни матери. Они бросили меня посреди безлюдной пустоши. Позже мне сказывали, что в младенчестве я был совсем слаб, едва не умер. Быть может, оттого и бросили. Или жили в нищете, страшно голодали и понимали, что прокормить ребенка не смогут. Но мне посчастливилось: меня нашел учитель и забрал с собой. Благодаря его милосердию я и выжил. Вот отчего, всякий раз наблюдая обездоленных, я чувствую горечь и сожаление, что не в силах всем помочь. Знай я раньше столь же отчетливо, как много сирых и несчастных людей бродит в миру, давно бы открыл гору Сюаньду и стал бы принимать учеников из бедных семей. Быть может, это лишь капля в море, но несколько человек были бы спасены.

— Небеса испокон веку несправедливы, – заметил Янь Уши. – Кто-то рождается баловнем судьбы, носит богатые одежды и вкушает изысканные яства, а кому-то сроду не на кого опереться, вот и приходится горемыке трепыхаться из последних сил, надеясь как-нибудь выжить. Ты судишь людей по себе, но таких, как ты, очень мало. Большинство из них – что твой Чэнь Гун. Про таких, помнится, говорят: овладев землями Лун, зарится на Шу. Что им ни дай, все будет мало, они извечно переоценивают себя и считают, что могут добиться большего. В таком случае, даже если бы гора Сюаньду стала принимать еще больше учеников, могло бы так статься, что те выросли бы столь же неблагодарными и бесчувственными, что и Юй Ай.

Шэнь Цяо на его справедливое замечание оставалось лишь беспомощно улыбнуться:

— Но ведь может статься и так, что эти несколько учеников окажутся талантливыми государственными мужами, способными в трудный час помочь народу. Кто знает, может, они способны избавить Поднебесную от нескончаемых бед?

— Да только человек, ежели желает чего-то добиться, должен действовать сам, брать свое и делать должное, – возразил Янь Уши. – Нечего предаваться суетным мечтаниям, будто однажды кто-то явится и поможет. Что жизнь, что смерть – выбор и дело каждого. Посторонние тут будут не к месту.

Шэнь Цяо не нашелся, что на это ответить. К тому же он заметил иное.

В их сторону шли мужчина и женщина, тащившие за собой малолетнего ребенка, худого как тростинка – одна кожа да кости. Чета неумолчно ругалась, и поскольку Янь Уши и Шэнь Цяо были мастерами боевых искусств и обладали острым слухом, они расслышали весьма многое. Как оказалось, этого ребенка они выменяли на собственного и теперь искали укромное местечко, дабы сварить его и съесть, притом беспокоились, что другие придут на запах мясной похлебки и отберут ее. Но, опасаясь других, они и сами рассорились: никак не могли договориться, как поделят мясо с костей своей добычи. Муж утверждал, что хоть какая-то плоть имеется на спине и бедрах, а потому они должны отойти ему. На что жена возмущенно напомнила, что это она десять долгих лунных месяцев ходила с бременем и в муках родила то дитя, которое они выменяли на этого, а потому это ей должно выбирать, какую часть она хочет съесть. Казалось бы, у этих голодающих не должно быть сил спорить – они и ноги-то переставляли едва-едва, но вспыхнувшая ссора вдруг переросла в драку. И пока людоеды, вцепившись друг в друга, мерились остатками сил, выменянный ребенок покорно стоял рядом, без всякого выражения глядя на своих губителей. На его худом лице не осталось никакого чувства – только вечное оцепенение, будто он уже не соображает, что вокруг происходит и чего от него хотят.