Книга Тысячи Осеней. Том 2, страница 186 – Мэн Сиши

Тут подали вино и кушанья, Шэнь Цяо с Янь Уши приступили к еде, и разговор оборвался сам собой.

Съев половину поданных блюд, Янь Уши отпил вина и усмехнулся:

— Неужто обязательно должна быть причина, чтобы испытывать к кому-то благосклонность? Никого ведь не удивляет отвращение, которое, бывает, испытываешь к человеку ни с того ни с сего, когда самый вид его тебе омерзителен. А ведь здесь, по сути, то же самое. Неужели ты мнишь, что моя чистосердечная приязнь наигранна, только оттого, что мне нравится над тобой подшучивать? И как мне пережить такую несправедливость?

На первый взгляд, его слова звучали убедительно, но стоило лишь немного подумать, и становилось ясно, что это очередной вздор. «И почему этот человек не может хоть раз побыть серьезным и искренним?» – вздохнул про себя Шэнь Цяо.

Ответ уже вертелся у него на языке, как вдруг за дальним столиком раздался тихий шорох. Обернувшись на звук, даос увидел, что Янь Уши низко склонил голову, а на губах его алеет кровь.

Шэнь Цяо стало не до споров: он изменился в лице и бросился придержать Янь Уши, чтобы тот не рухнул на пол:

— Что с вами? Неужели вино отравлено?!

Сам даос к кувшину с вином не притронулся, вот первым делом и подумал, что причина – в напитке. Памятуя, как его самого в свое время отравили «Радостью от встречи», он побледнел даже больше Янь Уши.

И тут вдруг глава Янь расплылся в улыбке:

— Тревога и впрямь туманит разум! А-Цяо, выходит, говоришь ты одно, а на душе у тебя другое – с виду ты холоден, а на деле беспокоишься за сего почтеннейшего!

— Вы… вы не отравлены? – Шэнь Цяо уставился на него во все глаза.

Янь Уши вытер кровь со рта:

— Пока жевал, случайно прикусил губу – видно, слишком увлекся.

Так увлекся, что кровь на губах выступила?

Вот же плут!

Обнаружив обман главы Яня, Шэнь Цяо умолк и решил, что ни словом не перемолвится с этим лжецом, пока они не войдут в Чанъань и не доберутся до усадьбы суйского гогуна.

Язык Янь Уши жалил пуще разворошенного осиного гнезда, а его имя стало для даоса накрепко связано со словами «коварство» и «изворотливость». Шэнь Цяо осознавал, что, как бы он ни старался, Демонического Владыку ему все равно не переспорить, и счел за лучшее вовсе ничего ему не отвечать. Что бы ни говорил Янь Уши, даос откликался лишь односложными «Мгм» и «О-о», надеясь, что так не даст своему спутнику никаких поводов для новых насмешек.

Сам Янь Уши тоже чуял, что хватил лишку: пусть он и вынудил даоса проявить участие, но доброе имя и собственное достоинство ни для кого не пустой звук. Каким бы добродушным ни был Шэнь Цяо, выходка главы Яня рассердила даже его, ведь он не мог стерпеть столь грубого попрания приличий. Да и кто бы не разгневался на его месте?

Чанъань нисколько не изменился: могучие стены и величественные усадьбы все так же возвышались над головой. То был город, куда стекались люди со всех концов Поднебесной, соединяющий в себе все многообразие нравов и обычаев и поистине достойный стать столицей империи. Такой грозной мощи, не подавляющей, а внушающей благоговейный трепет, Шэнь Цяо не чувствовал даже в пышном Цзянькане Южной Чэнь.

Цзянькан издавна был столицей на юге: заложил его Сунь У^[47] еще во времена Троецарствия между озером Хоуху на севере и рекой Циньхуай на юге. Шэнь Цяо побывал в Цзянькане, когда Юйвэнь Юн поручил Янь Уши сопроводить посольство Северной Чжоу, и нашел южный город, в котором дворцы вырастали один за другим, гораздо богаче и великолепнее Чанъаня, но счел, что ему недоставало северной стойкости и суровости. Говорят, что столицу надобно строить там, где присутствует благодатная ци совершенного государя. Еще говорят, что такие места – драконья колыбель^[48], где рождаются выдающиеся правители. И то, и другое часто можно услышать из уст мошенников и проходимцев, но на самом деле толика истины в сих словах есть. Даосы хоть и не занимаются тайными искусствами, однако кое в чем все равно сведущи. Сам Шэнь Цяо немного умел гадать по наружности: в свое время, взглянув на Юйвэнь Юна, даос понял, что чжоуский государь стоит на пороге смерти. Ну а сейчас, сравнивая Цзянькан с Чанъанем, он чувствовал, что южной столице как раз недостает благодатной ци совершенного государя, и пусть различие казалось незначительным, даже оно могло сыграть свою роль в судьбе правящей династии.