Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 67 – Елена Львова

— Если вы не против, — добавляю я. И сама слышу, как в голосе проскальзывает что-то, чего там быть не должно. Какая-то неуверенность или надежда, которую я не приглашала.

Пауза. Совсем короткая. Но за эту секунду я успеваю подумать о том, что он скажет «нет», и это будет правильно, и я кивну и уйду, и все останется как есть.

— Не против, я буду рад — отвечает он спокойно.

Просто и коротко. Без лишних слов.

Киваю.

— Тогда после работы заедем.

— Хорошо.

Мы снова смотрим друг на друга. Секунда. Две. В комнате становится очень тихо — тише, чем было. Я слышу свое дыхание и надеюсь, что Марк его не слышит.

Потом открываю дверь и выхожу в коридор.

Там пахнет деревом и холодом. Иду медленно, хотя спешить некуда. Сердце бьется ровно — я проверяю. Ничего лишнего. Все под контролем.

Но когда я сворачиваю за угол, ловлю себя на том, что в уголках губ прячется какая-то совершенно неуместная улыбка.

Глушу ее сразу. Приказываю себе не думать.

Рабочий день продолжается. Впереди отчеты, разговоры с бригадами, ветеринарный осмотр и еще тысяча дел, которые не ждут.

Но где-то глубоко внутри, под ребрами, уже поселилось предвкушение вечера. Я не позволяю ему расти, но оно есть.

Мы подъезжаем к дому Романа, когда сумерки уже окончательно сгустились в плотную, синюю темноту. Калитка распахнута настежь так, будто нас ждут.

Я глушу мотор и смотрю во двор.

Марк уже на улице. В дохе, в шапке, с лопатой в руках — расчищает дорожку от крыльца к калитке. Движения у него спокойные, размеренные, без той нервной суеты, с которой он появился здесь впервые. Он уже вписался. Уже стал частью этого пейзажа.

Байкал сидит рядом и внимательно следит за каждым взмахом лопаты, наверное, ждет, когда Марк закончит и можно будет играть.

Ванечка сзади уже ерзает, отстегивает ремень, дышит мне в затылок.

— Мам, ну ма-ам, Байкал! Я вижу Байкала!

— Сейчас, малыш. Подожди секунду.

Выходим.

Мороз щиплет щеки, но сегодня он какой-то незлой, почти ласковый. Снег искрится под ногами, и в этом свете, в этой тишине есть что-то сказочное.

Байкал замечает нас первым. Срывается с места и несется к калитке, взметая снежную пыль. Я смотрю на него и невольно улыбаюсь. Этого пса я знаю еще щенком, помню, каким неуклюжим комком шерсти его привез Роман. Теперь он — целая гора, но в глазах все та же детская преданность.

— Ваня, стой, — говорю я, но поздно.

Он уже бежит навстречу, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь, но не падая. Они встречаются у калитки, и Байкал тут же валит мальчишку в снег, начинает лизать лицо, уши, нос — все, до чего может дотянуться.

Ваня хохочет. Звонко, заливисто, запрокинув голову.

Я подхожу медленнее, ловя на себе взгляд Марка. Он опирается на черенок и смотрит на нас спокойно и тепло.

— Вечер добрый, — говорит он, когда я подхожу ближе.

— Добрый, — отвечаю. — А вы, я вижу, осваиваете снежную целину.

Он усмехается, кивая на лопату.

— Приходится. Снег, знаете ли, не спрашивает, есть у тебя время или нет.

— Это вы уже по-нашему заговорили, — улыбаюсь я. — Прямо северный философ.

— Северный, не северный, а с лопатой пришлось подружиться. Можно сказать, инициацию прошел.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах легкая усмешка, но не та, колючая, что была в первые дни, а теплая, почти дружеская.