Книга Счастье в 50. Драмы больше нет, страница 77 – Мара Евгеника

— А… ты уже в курсе… Ну что, насладилась новостью, Муза? – его голос становится холоднее арктического льда.

В нем столько яда, что меня буквально дергает, как от разряда тока.

“Как он может быть таким бесчувственным?!” – мысль проносится, как молния.

— Денис, ты, вообще, человек? – шиплю, чувствуя, как горячая волна гнева подкатывает к горлу. Пальцы сжимают телефон так, что кажется, он вот-вот треснет.

— Очень даже. И как разумный человек, я не собираюсь тратить жизнь на инвалида..

В голосе Карпович ледяное равнодушие.

Он ведёт себя так это спокойно, словно мы обсуждаем погоду.

— Это твой сын! – кричу, и мой голос предательски срывается. В глазах темнеет от ярости.

— Условия помнишь? Приезжай, подпишем бумаги – и я, может быть, подумаю, – медленно, подчеркивая каждое слово, произносит Денис.

Я отчетливо представляю, как он наслаждается моментом, словно кот, играющий с мышью.

— Дряннушка! Ты торгуешь своим ребёнком!.. – в моем голосе пульсирует гнев и отвращение.

— Я торгуюсь за свою жизнь и благополучие. А ты решай, Муза… Что тебе дороже.., – последние его слова звучат как приговор.

Ответить не успеваю.

Карпович бросает трубку.

Остаюсь стоять с телефоном в руке, ощущая, как по щекам катятся горячие слезы.

В ушах – оглушающая тишина, а в груди – пустота. “Господи! Ну, как я могла быть такой слепой? Как могла не увидеть гн лой и подлой сущности этого человека…” – мысль моя обрывается и тонет, не находя ответа. Но…

Через мгновение пустота сменяется новой волной гнева: “Нет, он не выиграет. Не получится у него так просто сбежать от ответственности…”

Резко вытираю слезы и направляюсь к кабинету заведующего отделением патологии новорождённых.

После короткого приветствия, сижу, сжимая подлокотники кресла так, что пальцы белеют от напряжения.

Внутри – настоящий ураган: ярость, боль, отчаяние и какая-то дикая, животная потребность защитить этого малыша, которого уже отвергли собственные родители.

— Вы понимаете, что происходит? – спрашиваю, и мой голос звучит хрипло, будто я не спала несколько суток.

Врач – мужчина лет пятидесяти, с усталыми, но добрыми глазами – вздыхает.

Его лицо выдаёт профессиональное спокойствие, но в глубине взгляда я вижу то же возмущение, что и во мне.

— Муза Анатольевна, Понимаю. Но… Вам самой нельзя нервничать, у вас же свой малыш…

После его слов машинально кладу руку на живот, где “танцует” моя балеринка.

“Тихо, солнышко, мама справится. Мама не даст в обиду ни тебя, ни его”.

— Мария.. Мать мальчика отказалась? – спрашиваю с надеждой в голосе, словно жду, что доктор скажет: “Нет. Она просто пошла погулять..”

— Да. Но у нас есть время. Мы надеемся, что женщина образумится.., – устало отвечает мужчина.

— Вы уверены в этом? Часто отказницы возвращаются за своими детишками?

— Не часто. Но…Случается… А Вы, Муза Анатольевна, планируете что-то? – безэмоционально интересуется врач.

Поднимаю на него глаза. В моей душе уверенность, что я знаю выход.

— Да. Держите его здесь. Я всё улажу. Проводите меня, пожалуйста, к малышу…

Поворачиваюсь и твёрдыми шагами иду за заведующим в сторону палаты новорождённых. К тому, кто сейчас нуждается в любви больше всего на свете.

Крошечный. Совсем крошечный малыш в голубой шапочке. Он спит в кювезе, его пальчики сжаты в кулачки, будто даже во сне он пытается защититься от этого жестокого мира.