Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 50 – Мара Евгеника

— Всё. Уходи. Не хочу больше с тобой разговаривать.

Марина демонстративно поворачивается к стене.

Понимаю, что она капризничает. Гнёт свою линию.

— Ну не хочешь — не будем разговаривать, — отвечаю тихо.

— И ты всё нам отпишешь. И дети останутся со мной. И ты не будешь с ними видеться…

Мариха несет пургу, а я думаю, что жить без неё не могу.

— Марин не хераборь. Прошу. Я и так все переписал на тебя и детей. Ты же знаешь…

— Ну мало ли, — говорит она, кусая губы. — Я так, на всякий случай напоминаю. А то все отдашь бастарду, а своих детей бросишь…

Слушаю свою любимую дурынду, а у самого желание — схватить её в охапку, прижать к себе так, чтобы она не могла вырваться. Уткнуться носом в её макушку и дышать ею. А потом целовать до опухших губ, чтобы вся дурь вышла. — Ладно, — встаю. — Отдыхай.

— Да… Давай сваливай своему левому сыну..

Машет она рукой, а я слышу слезы в ее голосе.

Вздыхая выхожу из палаты. Мысленно матерюсь на себя, понимая, что Марина не сдаётся.

И будет продолжать стоять на своём и прогибать меня, как она это делала все эти годы. Но…

Я все равно буду рядом. Всегда. Потому что люблю эту дуру больше жизни...

Марина

Собираю вещи. Долго, медленно, как будто надеюсь, что кто-то войдёт и скажет: «Постой, всё было ошибкой».

Даже замираю на секунду, прислушиваюсь.

Может, сейчас откроется дверь, зайдёт Савка и скажет, что пошутил.

Что никакой женщины не было.

Что никакого ребёнка нет.

Что это всё — страшный сон, и я сейчас проснусь. Но…

Никто не входит. Только медсестра заглядывает, желает удачи, и я киваю, не поднимая глаз.

Удачи. Какая удача? Моя жизнь разбита вдребезги.

Складываю пижаму, зубную щётку, телефон.

Руки дрожат.

Смотрю на пустую койку и на пол — там, где Савка сидел на полу, положив голову на одеяло. Где шептал: «Ты — центр моей вселенной».

Повторяю эту фразу, словно эти слова что-то значат теперь. Словно они могут склеить то, что разбилось.

Стою. чего-то жду…

Знаю, что Мамонтов внизу, ждёт.

Сердце колотится в горле.

Часть меня хочет, чтобы он уехал.

Часть — чтобы стоял и ждал, как стоял тридцать лет назад на детской площадке.

И тут слышу его шаги в коридоре.

Я знаю эти шаги. Много лет знаю.

Шаг — пауза — шаг.

Савка всегда так ходил — уверенно, тяжело, как будто земля должна быть ему благодарна.

Ненавижу себя за то, что всё ещё узнаю.

Что внутри всё переворачивается, когда он входит.

— Мариш, я за тобой, — говорит муж, я его уже называю бывший, тихо.

Голос — тот самый, от которого у меня всегда подкашивались колени. Но…

Сейчас я заставляю себя смотреть на него холодно. Заставляю смотреть и не чувствовать.

Не чувствовать ничего.

— Не называй меня так, — отвечаю, не глядя. — Не имеешь права.

Мамонтов молчит.

Чувствую его взгляд — тяжёлый, усталый.

Внутри всё кричит: «Посмотри на него! Он страдает! Ему тоже больно!». Но…

Я затыкаю этот голос. Нет…

Предателю не может быть больно. Не после того, что он сделал.

— Хорошо, — он подходит к кровати, смотрит на мои вещи. — Давай помогу.

— Не трогай!

Я выхватываю сумку из его руки.

— Не прикасайся к моим вещам. И ко мне не прикасайся.

Мои пальцы касаются его — на секунду, случайно. И меня прошивает током. Тело помнит. Тело всегда помнит. А я хочу забыть.

— Марина.., — очень тихо выдыхает Савчик.