Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 53 – Мара Евгеника

Я не кричу. Не могу. Слова застряли в горле.

«Мы между вами. И нам больно».

Дочь права. Но…

Я не знаю, как иначе. Как сделать, чтобы не было больно. Чтобы дети не страдали. Чтобы я не страдала. Чтобы он...

Я не хочу, чтобы Мамонтов не страдал.

Пусть страдает. Пусть мучается. Как я мучаюсь.

Вечером приезжает Савва.

Слышу, как открывается дверь, как он проходит в холл прихожей. Снимает обувь — я знаю этот звук. Знаю каждое его движение. Не выхожу. Сижу на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем.

Заварила три часа назад, даже не пригубила.

Мамонтов заходит. Вид у него вымотанный — плечи опущены, лицо серое. Как будто он носил мешки с цементом весь день.

Мне снова его почти жаль. Почти. Но жалость — это не любовь. Моя любовь умерла.

Или нет?

Я все еще не знаю ответ на этот вопрос.

— Зачем пришёл? — спрашиваю холодно.

— К детям, — говорит. — И к тебе. И здесь мой дом…

— Ко мне не надо, — встаю. — Детям я уже всё рассказала. Можешь уходить. Это больше не твой дом…

— Что ты сказала детям, Марина?

— Правду…

Ч чувствую, как снова закипаю. Как гнев поднимается изнутри, застилает глаза.

— Что ты предатель. Что у тебя есть сын от другой. Что ты разрушил нашу семью.

— Марина.., — Савка произносит мое имя со стоном.

— Убирайся! — кричу, срываясь.

Сама пугаюсь своего крика, но остановиться не могу.

— Убирайся из моего дома!

— Это наш дом, — тихо произносит Савва. И в его голосе — столько боли, что я на секунду замираю.

— Нет! Нет! И нет!

Подхожу к Мамонтову, толкаю его в грудь.

— Это мой дом! Моих детей! Твоему... твоему бастарду здесь не место! И тебе тоже!

Савка хватает меня за руки, пытается удержать. Его пальцы — горячие, сильные. Те самые руки, которые держали меня, когда мне было пять. Которые поднимали меня на вершины. Которые обнимали после родов.

— Марина, прекрати. Дети слышат.

— Пусть слышат!

Вырываюсь с криком.

— Пусть знают, какой их отец!

Толкаю его к выходу.

Савва не сопротивляется.

Позволяет себя вытолкнуть. Выходит на крыльцо, оборачивается. И в его глазах — такая тоска, что мне хочется разрыдаться.

— Я завтра приду, — говорит.

— Не приходи… Ты здесь никому не нужен.

Выбрасываю его вещи и захлопываю дверь.

Звук — как выстрел. Рикошетит в меня, сбивая волной.

Прислоняюсь к двери спиной.

Знаю, что Савка стоит на крыльце. Дышит. Молчит. Потом раздаются шаги.

Мамонтов уходит. Заводит машину. Уезжает.

Сползаю по стене. Сажусь на пол в холле, обхватываю колени руками. И плачу. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы дети не видели.

Слёзы текут по щекам, я не вытираю их. Пусть. Пусть вымоют эту боль.

— Дура, — шепчу. — Ты дура, Марина. Он пришёл. А ты выгнала.

Но… я не могла иначе. Не могла. Если бы он остался, я бы сломалась. Или убила его. Или себя. Я не знаю.

Слава спускается вниз. Молча подходит, ставит на пол стакан воды. Садится рядом. Не говорит ничего. Просто сидит.

Чувствую тепло сына. Его плечо касается моего. Он молчит, но я знаю — он со мной.

Потом приходит Ия. Садится с другой стороны, обнимает меня за плечи.

— Я так его любила, — шепчу, хлюпая носом. — Так любила...

— Знаем, мам, — тихо говорит Ия. — Знаем.

— И до сих пор люблю, — вырывается у меня, и я сама пугаюсь своих слов. — Ненавижу и люблю. Как это возможно?

— Это называется любовь, мам, — говорит Слава. — Она не уходит от того, что кто-то ошибся.