Книга В тисках чужого выбора, страница 45 – Светослава Левкой

— Я много думала, — начинает она наконец. — О нас. О том, что случилось. Знаешь, я до сих пор не понимаю, как твой отец мог сделать то, что сделал. Как ты мог позволить ему.

— У меня не было выбора, — Никита слышит собственный голос будто со стороны — ровный, уставший от того, что приходится повторять одно и то же оправдание, которое давно перестало быть просто оправданием, а стало чем-то похожим на приговор самому себе.

— Выбор есть всегда, — она наконец поднимает на него полные боли глаза. — Ты мог бы уйти со мной. Отказаться от всего. Мы бы справились сами, вдвоём, без его денег и его контроля.

Никита молчит, потому что более трёх лет назад именно так он себе это и представлял — их маленькую квартиру, её смех, будущее без отцовской тени. Но сейчас, произнесённая вслух, эта альтернативная реальность звучит наивно, почти по-детски, будто сценарий из чужой, давно забытой книги.

— Может быть, — говорит он честно. — Может быть, тогда я мог бы. Но я этого не сделал. И чем больше проходит времени, тем яснее я понимаю: дело не только в отце. Дело было и во мне тоже. Я всегда выбирал путь наименьшего сопротивления, даже когда убеждал себя, что борюсь.

Она долго молчит, обрабатывая эти слова, а потом задаёт вопрос, которого он ждал с той самой секунды, как получил её сообщение:

— Ты её любишь? Свою жену?

Вопрос повисает между ними, и Никита понимает: от честности его ответа зависит не только эта конкретная встреча, но и то, каким человеком он решит быть дальше — по отношению к себе, к Вере, ко всей своей оставшейся жизни.

— Я не знаю, готов ли я назвать это тем самым словом, — говорит он медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Но там есть что-то настоящее. Что-то, чего я не ожидал найти, во что не позволял себе поверить. И я не имею права строить это на лжи — ни ей, ни тебе, ни самому себе.

Кристина закрывает глаза на секунду, будто эти слова причиняют физическую боль, а когда открывает их снова, в них уже нет прежней надежды — только усталое, горькое принятие.

— Значит, вот и всё, — произносит она тихо.

— Значит, вот и всё, — соглашается Никита, и на удивление самому себе эти слова не разрывают его на части, а приносят что-то похожее на облегчение — горькое, но настоящее облегчение человека, наконец переставшего цепляться за то, что давно перестало быть живым.

— Я желаю тебе счастья, — говорит она, поднимаясь из-за стола, и в её голосе звучит неожиданная, почти взрослая теплота, которой не было ещё минуту назад. — Правда желаю. Ты заслуживаешь того, чтобы наконец перестать разрываться между чувством вины и чувством долга.

— И ты, — отвечает он искренне. — Ты заслуживаешь человека, который выберет тебя сразу, без раздумий и без чужих условий.

Она коротко, печально улыбается, кивает — и уходит, не оборачиваясь, так же естественно, как когда-то вошла в его жизнь.

Никита остаётся сидеть за столиком ещё некоторое время, глядя в опустевшую чашку кофе, чувствуя, как что-то большое и тяжёлое, что он таскал внутри себя, наконец отваливается, оставляя после себя не пустоту, а неожиданное, почти пугающее ощущение свободы.

Он достаёт телефон и пишет короткое сообщение Вере: «Ты где?» — без особого повода, просто потому что впервые за долгое время остро захотелось её увидеть прямо сейчас, немедленно, без отсрочек.