Книга В тисках чужого выбора, страница 3 – Светослава Левкой

Перед глазами вдруг всплывает картина — гораздо более старая, почти забытая за годами взрослой жизни. Ей лет семь, и отец, вернувшись с работы позже обычного, приносит ей маленькую жестяную коробку с разноцветными нитками и обломком мела для раскроя — просто потому что она весь предыдущий вечер увлечённо рассказывала ему, как хочет шить платья для своих кукол, а он, кажется, единственный из всех взрослых вокруг, отнёсся к этой детской болтовне всерьёз. Он тогда сидел с ней на полу до глубокой ночи, неумело помогая вдевать нитку в иголку, хваля даже самые кривые, неровные швы с таким искренним восторгом, будто она создавала произведение искусства, а не портила старую наволочку.

— Из тебя выйдет великий модельер, — сказал он тогда, серьёзно, без тени снисходительности, какая обычно звучит во взрослых похвалах детским поделкам. — Я в этом даже не сомневаюсь.

Эта коробка с нитками, кажется, до сих пор где-то на антресолях родительской — теперь уже просто её собственной, пустующей — квартиры.

Далее перед глазами всплывает больничная палата — тот резкий, ни с чем не спутываемый запах лекарств и хлорки, вплетающийся в память крепче любых слов. Отец, уже почти прозрачный, тает в белых простынях, а она сидит рядом, держа его за руку — такую невесомую, будто под кожей уже не осталось ничего, кроме костей.

Аркадий Львович тогда стоял у изголовья кровати — высокий, безупречно одетый даже здесь, среди капельниц и мониторов, — и произнёс с той же ровной, деловой интонацией, какую она только что услышала за дверью кабинета:

— Обещаю тебе, Матвей. Я позабочусь о Вере. Она ни в чём не будет нуждаться.

Тогда эти слова звучали как утешение — почти нежность, редкая для этого сурового человека. Сейчас, стоя у окна спальни, Вера понимает: это было не обещание. Это было заключение сделки — просто она, сидевшая у постели умирающего отца, не расслышала в этих словах ничего, кроме доброты.

«Присмотрись к Никите», — сказал ей отец чуть позже, в один из последних дней, уже совсем слабый, уже почти неспособный держать глаза открытыми дольше нескольких минут. Она тогда кивнула, чтобы не спорить с умирающим, а вышло — как в воду глядел. Только теперь эта фраза отдаётся совсем другим эхом: может быть, отец знал больше, чем ей казалось. Может быть, он тоже был частью этой сделки — не желая ей зла, а просто веря, что устраивает её будущее лучшим доступным способом, точно так же, как когда-то, наверное, Аркадий Львович верил, что устраивает будущее собственного сына.

Предательство оказывается двойным. Никита предал не только её любовь. Свёкор предал память умершего друга, превратив последнее обещание у постели в холодный расчёт.

Она слышит быстрые шаги на лестнице — Никита. Он влетает в спальню, тяжело дыша, лицо перекошено не виной, а первой, защитной волной злости — той самой, что вспыхивает у людей, привыкших нападать раньше, чем защищаться.

— Вера! Зачем ты вообще подходила к кабинету?! — почти кричит он, останавливаясь в паре шагов от неё. — Ты хоть понимаешь, в каком контексте мы это обсуждали?! Отец давно ведёт свою игру, я просто пытался его осадить!

Она не оборачивается. Не отвечает. Продолжает смотреть в стекло, на то чужое, застывшее лицо, которое, кажется, вообще не слышит ни единого его слова.