Книга В тисках чужого выбора, страница 18 – Светослава Левкой

— Спасибо вам, — шепчет Вера ей в плечо, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы, на этот раз совсем другие. — За всё.

— Не благодари, — отвечает свекровь, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Просто позаботься там о себе. Это единственное, о чём я прошу.

— Езжай, — говорит она, отстраняясь окончательно. — И ни о чём не думай хотя бы несколько дней. Обещаешь?

Вера кивает, хотя обещать что-либо сейчас кажется почти невозможным. Садится в машину. В окно она видит, как свекровь стоит у ворот, пока такси не выезжает на дорогу и дом не скрывается за поворотом.

Всю дорогу до аэропорта она смотрит в окно, не видя толком ничего из проносящегося мимо пейзажа. Мысли путаются, перескакивают с одного на другое — паспорт, билет, надо ли было взять тёплую куртку, что она вообще будет делать одна в чужом городе, где не знает ни единого слова языка. За всей этой суетой мелких, практических тревог прячется одна, куда более пугающая: что, если она уезжает не на несколько дней, а гораздо дольше — что, если этим отъездом она невольно ставит точку в том, что и так уже давно превратилось в руины?

Вера сидит за небольшим столиком уличного кафе — широкополая шляпа, коктейльное платье, лодочки на шпильке в цвет шляпы, чашка кофе перед ней. Пахнет свежей выпечкой из соседней булочной и лёгкой сыростью брусчатки после утреннего дождя. Вокруг звучит французская речь — быстрая, певучая, ни слова из которой она не понимает, и в этом есть что-то освобождающее: можно просто слушать мелодию, не вникая в смысл. Шуршат каштаны под ногами прохожих, где-то вдалеке играет уличный музыкант — что-то на аккордеоне, старое и щемящее. Она пытается насладиться моментом — по-настоящему, без остатка, — но внутри, под невозмутимым фасадом, который она умеет держать безупречно, свернулась плотным комком тревога.

Как он там. Что почувствовал, вернувшись в пустой дом. Разозлился, испугался или, может, даже не заметил её отсутствия сразу. Она глубоко любит его — до сих пор, несмотря ни на что, — и все её попытки заглушить это чувство работой, расстоянием, новым городом пока не дали ощутимого результата.

Телефон на столе вибрирует. Сообщение от Марины Аркадьевны, короткое, без единого лишнего слова: «Никита отказался от наследства».

Вера смотрит на экран и не сразу понимает, что читает. Смысл не складывается сразу — слишком коротко, слишком без объяснений. Зачем вообще свекровь пишет ей об этом? Это должно означать радость или предупреждение?

Наследство было единственным условием, которое отец поставил Никите, — единственной причиной, державшей их брак. Если оно больше не имеет силы, логика подсказывает: держаться друг за друга им больше незачем. Но что-то в этой мысли не сходится. Если бы Никита хотел освободиться, чтобы уйти к другой, стала бы Марина Аркадьевна, столько раз пытавшаяся поддержать именно Веру, писать ей об этом первой? Радоваться, предупреждать, злорадствовать — зачем?

Мысль путается, обрывается, не находя опоры. Вера ещё не знает, что означает эта новость, — но что-то внутри, вопреки логике, вопреки всему опыту последних месяцев, отказывается читать её как приговор.

Мысль обжигает — почти так же, как в то первое утро у двери кабинета, только совсем иначе: не предательством, а вопросом без ответа.