Книга Бесспорно, твое сердце будет моим, страница 122 – Яна Ланская

переписку. Он не врал. Не врал.

Я не знаю, что это за спор. Но я ему верю. Верю.

Он меня любит. Так, что готов убивать.

А я...

Я выложила его голые фотки в интернет.

Я поджимаю колени к груди, утыкаюсь лицом в одеяло и трясусь. Всхлипы рвут горло.

Дверь открывается.

— Мась? — голос отца. Дёргаюсь, быстро, судорожно вытираю лицо тыльной стороной ладони.

Поворачиваюсь. Он идёт ко мне, в костюме, с папкой в руках. Смотрит на мои красные глаза, на

мокрые щёки и присаживается рядом. Берёт меня за руку. — Масенька, ты чего?

Я сглатываю судорожный всхлип размером с кулак.

— Книгу дочитала, — говорю, голос сипит. — Там... стеклище. Не хэппи-энд.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Я чувствую, как он сканирует, проверяет,

вычисляет.

— Мась, ну ты чего? Нельзя так из-за книг убиваться. Это же просто чьи-то фантазии. Я еду к

Ксении, залог вношу. Хочешь со мной? Потом можем в кино сходить, поесть пончиков, как

раньше. Хочешь?

— Нет. — Мотаю головой. Слишком резко. Слишком отчаянно.

Он кивает. Не спрашивает больше. Закрывает дверь.

Я слышу, как спустя время хлопает входная дверь. Лиза что-то говорит в прихожей, цокают

каблуки, потом — тишина.

Они уехали.

Я встаю. Подхожу к шкафу. Достаю чемодан для ручной клади и кидаю туда без разбора одежду,

косметику и свои гаджеты.

Не думаю.

Не позволяю себе думать.

Потому что если я начну думать, останусь.

Заказываю такси. Пальцы скользят по экрану, приходится стирать и вбивать адрес заново три

раза.

«Шереметьево, терминал С».

В машине, когда за окном плывут серые октябрьские улицы, покупаю билет.

Сербия, Белград.

Прямой рейс, через четыре часа я буду у мамы.

Мама встретит. Она всегда встречает. Она не спросит, почему у меня опухшие глаза. Она

просто обнимет и поцелует.

Я откидываю голову на подголовник, закрываю глаза.

И вижу его.

Мокрого. Грязного. С разбитыми костяшками.

«Она не блядь».

Открываю глаза.

За окном — Москва. Серая, холодная, опять чужая.

Я лечу к маме. Я улетаю от него.

Самолёт идёт на снижение, а у меня такое чувство, будто вместе с ним и я лечу куда-то вниз.

В пропасть.

Голова гудит. Не от перепада давления, а от слёз. Я проревела весь полёт, смотря дурацкий

фильм. Какую-то тупую мелодраму, где пара встречается, расходится, а потом он и вовсе

умирает, а она стоит на мосту и смотрит на закат. Я даже название не запомнила. Просто

включила первое попавшееся, чтобы мысли в голове заглушить.

Не помогло.

Я думала весь полёт.

О нём. О том видео. О том, как он дрался. О том, как я выкладывала его фотки. О том, что

теперь между нами выжженное поле, на котором ничего не вырастет.

Самолёт касается полосы. Толчок. Уши закладывает.

— Белград, местное время 15:20, температура за бортом четырнадцать градусов, — сообщает

капитан.

Четырнадцать градусов. Теплее, чем в Москве. Теплее, чем у меня внутри.

Прохожу таможню на автомате. Паспорт, штамп, улыбка пограничнику, которую я даже не

контролирую. Выхожу в зал прилёта, везу за собой чемодан, и он громыхает по плитке, совсем

как мои мысли. Хаотично, громко, без остановки.

И тут я вижу маму.

Маленькая, в своём любимом бежевом тренче, с взлохмаченными светлыми волосами. Совсем

такими, как у меня были в детстве, пока я не начала краситься в чёрный. Она стоит у