Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 74 – Ляля Прах

— Неужели когда-нибудь я тоже смогу принадлежать к этому кругу людей? Они… они живут в свое удовольствие, но в то же время не растрачивают жизнь бессмысленно, а несут свет в этот мир. Неужели и я когда-нибудь смогу быть причастна к этому миру?

Анна даже не подозревала, что уже по праву рождения является частью этой истории. Никто никогда не рассказывал ей о прошлом, а она и не расспрашивала. За глубокими травмами детских обид мы часто не находим в себе сил поговорить с теми, кто нас растил, и не вникаем в перипетии и трудности, которые им пришлось пережить. Возможно, тогда мы узнали бы и о себе несколько больше. Часто и гордыня родителей, смотрящих на своих детей сверху вниз, сколько бы тем ни исполнилось лет и каких бы жизненных успехов они ни добились, не позволяет вести с ними откровенный разговор о своем прошлом. Такой разговор обнажил бы тайны, которые, из страха подорвать свой иллюзорный авторитет в детских глазах, взрослые уносят за собой в могилу, навсегда лишая детей глубоких знаний о своих корнях, способных вывести новое поколение на свет. Фрэнсис была еще жива, но их контакт с Анной, казалось, утерян навсегда.

— Мне хотелось бы услышать, что ты задумала, Иден. С какой идеей ты будешь засыпать и просыпаться, когда сегодня найдется человек, желающий ее поддержать. А он обязательно найдется, будь уверена, как уверена я, хотя еще даже не знаю, что ты готова предложить миру.

И Анна рассказала.

— Я потрясена, моя дорогая, – произнесла Хелен после секундной паузы. – Я не ошиблась в тебе, я видела этот свет, исходящий от тебя, с самого нашего первого дня. Когда ты реализуешь задуманное, миру уже не быть прежним. И да. То, что я собиралась тебе сегодня сказать, ты давно знаешь лучше моего.

— Хэл, пожалуйста.

— Хорошо, Иден, все просто – не оценивай. Ничего не оценивай. Нет ни хорошего, ни плохого в этом мире. Все гармонично. Просто наблюдай. Мы не знаем конечного пункта ни одного поступка: любое краткосрочное следствие – лишь серебристое мерцание на поверхности бездонных глубин океана. Как мы можем знать, кем вырос бы тот ребенок, который погиб при рождении из-за халатности врача. Быть может, это был бы второй Гитлер, стирающий с лица земли целые нации, кто знает.

Хелен замолчала, на ее лице появился отпечаток давней боли. Анна все поняла. У утраты нет срока давности. Время не лечит, а только стирает поверхность острых углов воспоминаний, и они уже не режут так больно. Но они никуда не деваются, оставаясь в сердце грузом, и от времени не становятся легче. Просто мы становимся сильней.

Анна взяла руки Хелен в свои. Та улыбнулась в ответ, опустила вуаль на глаза.

— Я просто наблюдаю за своим дыханием, а потом становлюсь очень внимательна ко всему, что происходит внутри и вокруг – так рождается концентрация. И вот я уже снова в этом моменте, а не в воспоминаниях, не в мыслях прошлого, которые доставляют страдания. Разве здесь и сейчас у меня есть повод испытывать эту боль? Нет. А потому нет ничего более правдивого, чем жизнь в этот самый миг, все остальное – обман и иллюзия.

Подходя к дверям особняка, за которыми голоса гудели, как провода электростанций, Хелен сказала:

— Сегодня все зависит от тебя. Будь внимательна к внутренним ощущениям и к тому, что происходит вокруг, не бойся очерчивать границы перед любым человеком, кем бы он ни был. Ничего и никого не оценивай, и тогда не придется обесценивать.