Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 71 – Ляля Прах

Пора было выходить. Поверх всего этого праздничного великолепия Анна надела Кристоферу обычный прогулочный комбинезон. Сегодня была суббота, Уолш находился дома, и фрак сына, который прежде был на нем лишь один раз, в день его рождения, мог вызвать лишние расспросы. Конечно, Анна могла соврать, что их с Крисом пригласили на крестины одного из его товарищей по песочнице, но, во‐первых, ей не хотелось вступать с мужем в какие-либо дискуссии, поскольку ничего хорошего она больше от него не ждала, а во‐вторых, ее страшила сама мысль, что, пожалуй, впервые придется отстаивать перед этим суровым человеком свои личные границы. Через рождающийся в душе бунт они начинали проявляться в ней призрачными пунктирами, за которые другим людям вход становился категорически запрещен.

Кажется, она поняла еще одну причину, почему люди лгут. Подавленные собственные границы заставляют пойти по пути наименьшего сопротивления. Для многих проще становится солгать, умолчать, отвлечь внимание, чем спокойно заявить, что мне это не нравится и со мной так нельзя. Или прямо запретить вступать другому на заповедные территории своей души. Становится проще предать себя, впустить кого-то в грязных ботинках в свои самые чистые комнаты, позволить осквернить словами твое святое, дать его обесценить, лишь бы не обидеть никого тем, что у тебя есть свои собственные тайны и мысли, в которые другим хода нет. И как всегда все родом из хрупкого детства. Все эти фразы: «У тебя не может быть секретов от мамы», «Немедленно уберись в своей комнате», «Дай я посмотрю, что у тебя в карманах», «Эти игрушки тебе больше не нужны», «Здесь я буду решать, когда тебе спать, когда есть, а когда умереть». Даже права на смерть у ребенка нет, ведь он расстроит родителей. Что уж говорить о праве на жизнь. Вот так он и учится с малых лет балансировать между тем, чтобы всем угодить и тем, чтобы выжить. Когда уж ему разбираться с собой, своими чувствами и своими границами. Страх порождает ложь. Вот закон жизни, который бесполезно отрицать.

— Опять вырядилась, будто в театр собралась, – услышала Анна слова в спину. План проскочить незамеченными с треском провалился. Что ж, придется сразиться в этой войне, не она ее начала.

Анна сделала глубокий вдох и сказала:

— Позволь мне самой решать, как и куда наряжаться.

Она открыла входную дверь и уже собиралась ее захлопнуть за собой, как Уолш в два счета оказался прямо за ней, схватил за плечо, резко развернул так, что она чуть было не потеряла равновесие с Кристофером на руках.

Он больно взял ее за подбородок, сдавливая в приступе злости, процедил сквозь зубы:

— Пока ты живешь за мои деньги в моем доме, я буду сам решать, куда и что тебе надевать.

Уолш сорвал с нее браслет, и жемчуг разлетелся по полу звонкими бусинами. Он потянулся к серьгам, чтобы сорвать и их. Кристофер испугался его перекошенного злобой лица и громко заплакал. Анна прижала сына, успокаивая. Так стояли на пороге дома женщина с маленьким ребенком на руках и обезумевший большой мужчина, возомнивший себя богом.

— Пошла вон! – крикнул Уолш ей в лицо, и его слюни попали ей на щеки, нос и губы. Все ее тело пронзило омерзение.

Как же в этот момент ей хотелось убить его, забежать в дом, схватить разделочный нож и вонзать в его жалкое тело еще и еще. Она молча развернулась и пошла прочь. У нее на руках был сын, маленький человек, который ни в чем не виноват. Она не имела права на драму.