Книга Урок предательства, страница 78 – Ляля Прах

Я стояла перед зеркалом и изучала себя с той дотошностью, с какой изучают незнакомку в кафе, – не осуждая, но и не прощая. Светлые волосы, еще влажные после душа, пахли миндальным маслом. Светлые глаза смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, – и это было странно, потому что собственные глаза обычно не задают вопросов. Они отвечают. А сегодня – спрашивали.

О чем? О нем. О ней – о той, что оставила книгу на моем столе. Обо мне самой – той версии меня, что проснулась сегодня и поняла: игра зашла дальше, чем я предполагала. Игроков больше не двое. И третий игрок – пока безымянный, пока существующий лишь в виде острого, с наклоном влево почерка – уже сделал свой ход.

Я не боялась. Я никогда не боюсь того, что можно понять. А ее я пойму. Рано или поздно. Не потому, что она слабее. Потому, что она хочет быть увиденной. Все, кто оставляет записки, хотят быть увиденными. Даже если пишут обратное.

Я отвернулась от зеркала. Подошла к столу. Книга все еще лежала там, где я оставила ее вчера, – серая обложка, пустые страницы, одна-единственная фраза на титуле. Я провела пальцем по корешку. Не открыла. Просто… коснулась. Как касаются обещания, которое не давали, но которое уже живет своей жизнью.

Сегодня Лувр. Сегодня я буду стоять перед «Джокондой» и делать вид, что смотрю на нее, хотя на самом деле я буду смотреть на него, застывшего у «Плота „Медузы“», где тела сплетаются в один бесконечный крик о спасении. Он выберет именно эту картину – не потому, что она самая драматичная, а потому, что в ней есть то, чего нет в других: неразрешенность. Герой уже погиб? Или еще жив? Корабль уже исчез за горизонтом? Или он вот-вот вернется? Никто не знает. И в этом незнании – весь смысл.

Мы с ним тоже – неразрешенность. Мы – «еще не», которое никогда не станет «уже», потому что «уже» – это конец, а мы не верим в конец. Мы верим в продолжение. В ту самую бесконечность, что рождается, когда два зеркала ставят друг напротив друга.

Я открыла шкаф. Выбрала платье – белое, конечно. Белый – это не цвет. Это обязательство. Обещание быть чистым листом, на котором можно написать все что угодно, но только если у тебя хватит смелости взять в руки ручку. У него хватит. У нее – у той, третьей, – хватило. Осталось понять, хватит ли у меня.

Я оделась. Надела жемчуг – не потому, что он подходит к платью, а потому, что он помнит прикосновения, которых не было. Браслеты звякнули на запястье. Его браслеты. Я посмотрела на инициалы – «В» и «Л» – и впервые за долгое время подумала: а что, если бы мы были просто мужчиной и женщиной? Без этих игр, без этой геометрии, без этой невыносимой сладкой боли, что возникает на границе двух гравитаций? Что, если бы мы просто… встретились? В кафе. В парке. На автобусной остановке. Поговорили о погоде. Обменялись телефонами. Пошли в кино.

Нет. Не получилось бы. Мы не умеем «просто». Мы умеем только так – на разрыв аорты, на грани фола, на расстоянии вытянутой руки, которое не сокращается, потому что сокращение – это капитуляция, а мы не капитулируем.

Я взяла сумку. Положила книгу – ту, серую, чужую, – внутрь. Пусть побудет со мной. Пусть она – та, что оставила ее, – знает: я приняла ее дар. Я не боюсь. Я готова к игре. Более чем.

У двери я обернулась. Посмотрела на номер, который стал мне домом на эти несколько дней: смятые простыни, пустой бокал, пионы, что начали осыпаться, не дождавшись, пока я решу, достойны ли они стоять в вазе. Я не попрощалась. Я никогда не прощаюсь с местами. Места – это просто координаты, а я не привязана к координатам. Я привязана только к себе. И, возможно, чуть-чуть – к нему.