Книга Урок предательства, страница 76 – Ляля Прах

Или уже записав.

Утро я встретила за работой.

На столе, разложенные в идеальном порядке, лежали материалы. Фотографии, сделанные скрытой камерой: вот она выходит из отеля, вот он покупает газету, вот они на мосту – два силуэта, разделенные расстоянием, которое невозможно измерить линейкой, потому что оно измеряется в каких-то других единицах. Единицах напряжения. Единицах недосказанности. Единицах «еще не», которое вот-вот станет «уже».

Я знала толк в классификации. Я потратила годы, чтобы научиться сортировать чужую жизнь по папкам, как сортируют бабочек – по семействам, родам, видам. Они были редким экземпляром. Не влюбленные. Не партнеры. Не сообщники. Два организма, которые не могут существовать друг без друга не потому, что слабы, а потому, что только в присутствии другого каждый из них становится окончательной версией себя. Я понимала это, потому что сама была – нет, не как они. Я была отрицательным значением их уравнения. Тем, что получается, если вычесть одно из другого. Или прибавить? Я еще не решила.

Я закрыла папку. Открыла дневник. Тот самый, кожаный, с замком, который никогда не запираю, потому что единственный, кто мог бы его открыть, находится слишком далеко – не географически, нет, он в двух кварталах отсюда, в своем номере, со своими мыслями, со своим лепестком, со своим «завтра», которое принадлежит не мне. «Далеко» – это не расстояние. «Далеко» – это когда ты смотришь на человека, а он смотрит сквозь тебя, даже не зная о твоем существовании. Или зная? Вчера он должен был заметить. Я оставила ему записку на столе – не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы вписать себя в его реальность. Пусть не как имя. Как аномалию. Как пятно на рентгеновском снимке, которое требует объяснения.

Я открыла чистую страницу. Взяла ручку – ту самую, с острым пером. И начала писать – с наклоном влево:

«День пятнадцатый. Лувр. Воскресенье – или мне кажется, что воскресенье, потому что в воскресенье мир замедляется и дает время рассмотреть детали. Она пойдет к «Джоконде» – не потому, что хочет увидеть, а потому, что хочет, чтобы увидели ее, стоящую перед «Джокондой». Он выберет «Плот „Медузы“» – драма, хаос, кораблекрушение, то, что резонирует с его внутренней картиной мира, где все всегда на грани катастрофы, но никогда не переходит грань. Я займу позицию у «Свободы, ведущей народ» – не потому, что мне близка революция, а потому, что оттуда просматриваются оба зала и оба выхода».

Я отложила ручку. Перечитала. Зачеркнула «оба». Написала сверху: «все три». Третий выход – для меня. Я всегда предусматриваю путь отступления. Даже если не собираюсь отступать.

Я встала. Подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела женщина, которую я собирала по частям последние несколько лет – собирала, как собирают пазл, не зная, какой будет итоговая картинка, но веря, что она окажется лучше оригинала. Или хотя бы убедительнее.

Светлые волосы – как у нее, но холоднее оттенок, серебристее, будто их припорошило пеплом. Парик. Хороший, из натурального волоса, купленный в Милане за сумму, которой хватило бы на месяц жизни в Париже. Я не жалела – за правдоподобие платят без сдачи. Свои волосы – оттенка каштана – я срезала сама, ножницами, над раковиной в съемной квартире в Берлине. Они падали в раковину, как осенние листья, как все, что я решила оставить в прошлом, как улика, которую нужно уничтожить. Я смотрела на себя новую – и впервые почувствовала свободу. Волосы – это память. Я не хотела помнить.