Книга Урок предательства, страница 80 – Ляля Прах

Я улыбнулся. Не ей. Себе. Тому, как точно она выбрала момент. Явиться именно тогда, когда наша с Лялей дуэль достигла той точки кипения, после которой – либо столкновение, либо растворение друг в друге. Она явилась, чтобы зафиксировать эту точку. Или чтобы изменить ее. Я пока не знал. Но я собирался узнать.

Такси остановилось у пирамиды. Я вышел. Поправил пиджак. Вдохнул утренний воздух, пахнущий Сеной, круассанами и чьим-то невидимым присутствием. Она уже здесь. Я знал. Не чувствовал – знал, потому что она никогда не опаздывает, а приходить раньше – это ее способ занять позицию, не спрашивая разрешения.

Я вошел под стеклянный свод. Толпа еще была жидкой, туристы только начинали стекаться, как кровь к месту пореза. Я прошел мимо касс, мимо сувенирных лавок, мимо групп школьников, которых учительница тщетно пыталась построить в линию. Я шел к «Плоту „Медузы“». Не потому, что хотел увидеть ее, стоящую перед «Джокондой». Потому, что хотел, чтобы она увидела меня, стоящего перед хаосом, перед кораблекрушением, перед той самой неразрешенностью, о которой я думал вчера.

А еще – потому, что от «Плота „Медузы“» лучше всего просматривается вход.

Не для нее. Для той, третьей. Я не знал, как она выглядит. Но я знал, что она будет там, где тень и свет сходятся под углом в сорок пять градусов, создавая идеальное укрытие для того, кто хочет видеть, не будучи увиденным. Я сам выбирал такие позиции сотни раз.

Сегодня очередь другого. Сегодня я – приманка. И я готов.

Я занял позицию у «Плота „Медузы“» в девять сорок семь – на тринадцать минут раньше, чем следовало, если руководствоваться ее привычками, которые я изучил с той же дотошностью, с какой когда-то изучал труды Лоренца о поведении птиц. Она не приходит рано. Она не приходит поздно. Она приходит вовремя – но ее «вовремя» всегда сдвинуто на три-четыре минуты относительно общепринятого расписания, потому что она не признает общепринятого, она признает только то, что устанавливает сама.

Эти тринадцать минут я использовал, чтобы изучить пространство.

Зал был почти пуст – воскресное утро, туристы еще не выползли из своих отелей, и только одинокий смотритель дремал в углу да японская пара в одинаковых ветровках фотографировала «Свободу, ведущую народ», не глядя на нее. Я обвел глазами периметр. Колонны. Проходы. Точки обзора. Места, где тень сгущается ровно настолько, чтобы скрыть человеческую фигуру, но оставить достаточно света для наблюдения.

Их было четыре. Четыре позиции, с которых можно видеть одновременно «Плот» и «Джоконду» – идеальный сектор для того, кто хочет следить за двумя объектами, не перемещаясь. Я не знал, какую из них выберет она – та, что оставила записку, – но я знал, что выберет одну из четырех. Это не было предсказанием. Это была геометрия. А геометрия – единственное, чему я доверяю безоговорочно.

Я встал так, чтобы мой профиль был виден с каждой из этих позиций. Пусть смотрит. Пусть знает: я здесь, я не прячусь, я принимаю ее вызов. Более того – я его возвращаю. Следи за мной, неизвестная. Я тоже умею ждать.

Джоконда улыбалась со своей стены – той самой улыбкой, о которой написаны миллионы слов, хотя на самом деле она не улыбается вовсе, а просто существует в той точке между выражением и его отсутствием, где рождается вечность. Я смотрел на нее и думал о Ляле. О том, что она, возможно, уже там – в соседнем зале, перед этим же портретом, и делает вид, что изучает леонардовскую технику сфумато, тогда как на самом деле изучает меня в отражении защитного стекла. Я не видел ее, но знал, что она видит. Это было частью нашей игры.