Книга Урок предательства, страница 74 – Ляля Прах

Я сел обратно в кресло. Закрыл глаза. И впервые за очень, очень долгое время позволил себе не думать. Просто чувствовать. Как ночь остывает за окном. Как Париж затихает, переходя с вечернего регистра на ночной. Как где-то там, в другом отеле, в другом номере, она – возможно – делает то же самое. Лежит без сна. Смотрит в потолок. И знает, что я знаю, что она не спит.

И еще. Где-то там, в тени, существует третий. Тот, кто смотрит. Тот, кто знает. Тот, кто оставил записку.

Я пока не знал – враг это, союзник или просто наблюдатель. Но я знал, что узнаю. Рано или поздно. Потому что я никогда не оставляю вопросы без ответов.

А пока – ночь. Завтра – Лувр. «Плот „Медузы“». И она. В белом. С жемчугом. С браслетами.

Я положил ладонь на карман пиджака – туда, где лежали два листка бумаги: ее «завтра» и чужое «кто-то смотрит на тебя». Они лежали рядом. И в этом соседстве было что-то, чего я пока не мог расшифровать, но что уже начало свою работу – ту самую, что происходит не на поверхности, а под. В той области, где заканчивается мой контроль и начинается нечто, что я когда-то, в другой жизни, называл интуицией.

Я не верю в интуицию. Я верю в данные, которые мозг обрабатывает быстрее, чем сознание успевает их осознать.

Мой мозг обрабатывал сейчас две переменные: «Ляля» и «некто». И результат этой обработки мне не нравился. Вернее – нравился. Но пугал. Нет. Не пугал. Настораживал. Так настораживает тишина перед землетрясением – когда птицы уже замолчали, а земля еще не начала дрожать.

Я открыл глаза. Посмотрел на часы. Полночь.

Пора спать. Завтра – новый день. Новая игра. Новый ход.

Мой ход. Ее ответ. Чужой взгляд.

Три переменные. Уравнение не решается. Но я никогда не искал простых уравнений.

Я вернулась в номер, когда Париж уже перестал быть Парижем и стал просто городом – уставшим, выдохшимся, пахнущим бензином и остывающим асфальтом. За моей спиной остался мост, шпиль Сент-Шапель, его голос, его «я не уходил», его манера смотреть так, будто он не смотрит вовсе, а лишь позволяет тебе существовать в фокусе его внимания, как существует редкий экспонат под музейным стеклом – не присвоенный, но и не свободный.

Я сбросила туфли. Прошла босиком по ковру, чувствуя, как ворс щекочет уставшие ступни – единственное честное ощущение за весь этот день, состоявший из нечестных, просчитанных, выверенных до миллиметра жестов. Мы оба играли. Мы оба знали, что играем. И в этом знании было больше близости, чем во всех постельных сценах, вместе взятых.

Я не включила свет. Свет в такие моменты – предатель. Он выхватывает из темноты детали, которые лучше оставить невидимыми: собственное отражение в зеркале, одинокий бокал на столике, нераспакованный чемодан, напоминающий о том, что ты здесь временно, что ты везде временно, что сама идея «дома» – всего лишь фикция, которую ты поддерживаешь ради того, чтобы не сойти с ума от собственной неукорененности. Я села в кресло у окна. Поджала ноги. Обняла колени руками – жест, который не позволила бы себе ни при ком, даже при нем – особенно при нем. Он не должен видеть меня… такой. Не слабой. Настоящей.

А настоящая я – это женщина, которая после встречи с ним всегда остается с этим странным послевкусием. Будто выпила дорогого вина и теперь не может понять: то ли опьянела, то ли отравилась, то ли и то и другое одновременно, и теперь этот яд будет бродить во мне до следующей встречи, до следующего города, до следующего «завтра», которое я сама ему отправила, не спрашивая, хочет ли он этого «завтра», потому что он хочет, я знаю, он всегда хочет того же, чего и я, мы совпали в этом, как совпадают две шестеренки, запуская механизм, который уже не остановить.