Книга Урок предательства, страница 71 – Ляля Прах

Я нашла их в Люксембургском саду – точнее, нашла ее, потому что он, вопреки моим расчетам, не явился. Она сидела у фонтана с книгой, которую не читала, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у женщин, привыкших, что мир вращается вокруг них, но достаточно умных, чтобы не показывать этого. Я сидела через три скамейки, в тени, с такой же книгой – только моя была настоящей, я действительно читала, или делала вид, что читаю, или делала вид, что делаю вид, – неважно. Важно то, что я смотрела. И видела то, чего не видел никто.

Я видела, как она ждет.

Не его – она была слишком хорошо выдрессирована собственным эго, чтобы ждать мужчину. Она ждала подтверждения. Того, что ее отсутствие в его поле зрения так же невыносимо, как его отсутствие – в ее. Это был не роман. Это была дуэль. И я, сидя на своей скамейке с томиком Сартра, которого терпеть не могла, но держала ради антуража, была единственным зрителем этой дуэли. Единственным, кто понимал правила.

Он не пришел.

Я оценила. Он играл тоньше, чем я предполагала, изучая его по обрывочным сведениям – статьи, интервью, светская хроника, в которую он никогда не попадал, потому что не посещал мероприятий, достойных хроники. Он создавал вакуум. Вакуум, который она должна была заполнить собой – своими мыслями о нем, своими догадками, своими реконструкциями его мотивов. Он не присутствовал – и оттого присутствовал в каждой ее мысли, в каждом движении зрачка, в каждом повороте головы, который она не делала, чтобы не выдать, что ищет его глазами.

Я знала этот прием. Я сама его использовала. Только у меня не было того, кому я могла бы его адресовать.

В семь она ушла. Я – за ней. Не следом – параллельно. Другими улицами, другим маршрутом, но с тем же пунктом назначения: мост, с которого виден шпиль Сент-Шапель. Я знала этот мост. Я знала все места в Париже, где воздух имеет свойство останавливаться. Я провела здесь месяц, готовясь к этой встрече, которая не была моей, – готовясь стать тенью при чужом солнце, потому что свое так и не зажглось.

Он пришел раньше. Я видела, как он занял позицию в тени – не прячась, но и не выставляясь. Он выбирал место, как выбирают ложу в театре: чтобы видеть сцену и не быть увиденным. Я выбрала место напротив – так, чтобы видеть и сцену, и его, и ее, когда она появится. Идеальный треугольник. Я люблю треугольники. В них есть напряжение, которого нет в линиях.

Она пришла, когда небо уже начало остывать. Белое платье. Жемчуг. Браслеты – те самые, что он подарил во Флоренции, я знала, я изучила все, что можно изучить, не прикасаясь. Она облокотилась о парапет. Замерла. Он вышел из тени – не приближаясь, но становясь видимым. И между ними начался тот безмолвный диалог, который я не столько слышала – расстояние не позволяло, – сколько реконструировала по движению губ, по наклону головы, по тому, как менялось расстояние между ними, не меняясь физически.

Они говорили о чем-то, что не требовало слов. О чем-то, что было понятно только им двоим – и мне, потому что я потратила годы, чтобы научиться понимать чужую близость, не имея своей. Это особый талант. Талант быть никем в мире, где все хотят быть кем-то.

Я смотрела, как она уходит. Как он смотрит ей вслед. Как достает телефон, читает сообщение, не отвечает. Как убирает телефон в карман – в тот самый, где, я знала, раньше лежал белый лепесток. Я знала и про лепесток. Я знала все.