Книга Урок предательства, страница 68 – Ляля Прах

Я пошла прочь. Он остался на мосту. Я знала: он смотрит мне вслед. Он знал: я считаю свои шаги до того момента, как он отвернется. Мы оба выиграли. Мы оба проиграли. Но счет в этой игре не имел значения – важен был только процесс, та невыносимая, сладкая, разрывающая аорту красота, что рождается на границе двух вселенных, решивших не сталкиваться, но и не расходиться на безопасное расстояние.

У двери отеля я остановилась. Достала телефон. Написала сообщение – одно слово, всего одно, но в нем было все, что я не сказала на мосту, все, что не смогла бы сказать никогда, потому что слова – это тюрьма, а мы с ним – два существа, рожденные для свободы, даже если эта свобода мучительнее любого плена.

«Завтра».

Я нажала «Отправить» и вошла в холл, не дожидаясь ответа.

Я знала: он не ответит. Он придет. Завтра. В Лувр. К «Плоту „Медузы“». И мы снова будем стоять на расстоянии двенадцати метров, делая вид, что не знаем друг друга, хотя на самом деле мы знали друг друга всегда – еще до того, как встретились, до того, как родились, до того, как кто-то придумал слова «любовь», «ненависть», «разлука».

Мы были. Мы есть. Мы будем.

И этого – более чем.

Я не пришел в Люксембургский сад.

Я сидел в своем номере, на балконе, выходившем на внутренний двор, где старуха в лиловом халате поливала герань, и наблюдал за тем, как тень от водосточной трубы медленно, почти незаметно для глаза ползла по стене, отмеряя время, которое я решил подарить ей – не потому, что она в нем нуждалась, а потому, что я нуждался в том, чтобы она почувствовала его отсутствие, это время, эту пустоту на соседней скамейке, которая должна была разрастись внутри нее до размеров вселенской несправедливости, требующей если не объяснения, то хотя бы красивого жеста в ответ.

Жест должен быть красивым. Это единственное правило, которое я не нарушаю.

Я знал, что она будет ждать. Знал, что она сядет у фонтана, достанет книгу – ту самую, с белой обложкой, что так удачно рифмуется с ее платьем, – и будет переворачивать страницы не читая, с той особенной, только ей присущей грацией, что превращает любое бездействие в перформанс. Я знал, что солнце будет падать на ее руки, на браслеты, на жемчуг. Знал, что она поднимет глаза ровно в тот момент, когда тень от платана доползет до края скамейки. И знал, что в этот момент меня там не будет.

В этом и заключался мой ход.

Не прийти – это не слабость. Не прийти – это заставить другого дорисовать тебя в своем воображении. А воображаемый я всегда выигрывает у реального. Реальный я мог бы сказать что-то не то, сесть не так, посмотреть не туда, выдать свое… не скажу «волнение» – скажем, «заинтересованность». Воображаемый я безупречен. Воображаемый я – это чистый лист, на который она проецирует все, что хочет видеть. А хочет она видеть, как мы оба знаем, не мужчину – идею мужчины. Своего двойника. Свое зеркало. Своего единственного достойного противника в игре, где ставка – не обладание, но сама возможность быть увиденным без желания быть присвоенным.

Я дал ей эту возможность. Я не пришел – и она увидела меня ярче, чем если бы я сидел напротив.

В этом и есть анатомия желания: оно питается не присутствием, но отсутствием, той самой пустотой, что требует заполнения и заполняется единственно доступным материалом – воображением. Я стал ее воображением. Я поселился в нем, как паразит, как вирус, как мелодия, которую невозможно выкинуть из головы, потому что она уже стала частью твоей нервной системы.