Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 82 – Виолетта Весна

Потом долго сидела в тишине.

И впервые не ждала, что кто-то придет и скажет, правильно ли я живу.

Через восемь месяцев дом на Малой Садовой открыл двери.

Не громко.

Не с красной дорожкой, не с шампанским в хрустале и не с женщинами в платьях, которые заранее знают, с какой стороны встать для фотографии. Марк терпеть не мог торжественность, похожую на отчет. Ольга сказала, что если кто-нибудь принесет золотые шары, она уйдет в монастырь реставраторов. Глеб повесил на дверь мастерской табличку «Не трогать руками, даже если очень хочется», и все равно половина гостей трогала.

Открытие получилось другим.

Теплым.

В холле снова падал свет сверху — не яркий, не театральный, а мягкий, живой, с зеленовато-золотыми бликами восстановленного витража. Лестница больше не выглядела старой костью в теле заброшенного дома. Она встречала. Вела. Дышала вместе с людьми, которые поднимались по ней осторожно, задерживали ладони на перилах и почему-то говорили тише, чем на улице.

На стенах не было ощущения дорогой подделки под прошлое.

Мы оставили трещины там, где они не угрожали дому. Не все. Только несколько — тонких, честных, закрытых прозрачной защитой. Рядом с ними были маленькие подписи: год, причина повреждения, этап восстановления. Марк сначала сомневался, что это слишком откровенно. Я сказала: дом, который скрывает все шрамы, снова становится заложником приличного вида.

Он записал эту фразу.

Потом, кажется, использовал ее на встрече с попечителями, потому что один из них подошел ко мне и сказал:

— Вы очень точно сформулировали философию проекта.

Я тогда не покраснела.

Раньше обязательно бы покраснела, отступила, сказала бы: «Это Марк придумал» или «Я просто помогала».

Теперь ответила:

— Спасибо. Мы долго искали этот баланс.

Мы.

На этот раз слово не съедало меня.

В боковой комнате горела печь — не настоящим огнем, конечно, только мягкой подсветкой внутри восстановленных изразцов, но все равно казалось, что там есть тепло. На полках лежали старые фотографии района, копии писем жильцов, фрагменты обоев, найденные под слоями ремонта, детские рисунки, которые принесли местные жители после объявления о сборе семейных архивов. На столе стояла большая стеклянная банка с записками: «Что вы хотите сохранить?»

Кто-то написал: «Голос бабушки».

Кто-то: «Дерево у окна».

Кто-то: «Дом, где меня ждут».

Я долго смотрела на последнюю записку.

Потом отвернулась, потому что не хотела плакать в день открытия.

Не потому что стыдилась слез.

Просто тушь была хорошая, а Серафима сказала, что я наконец научилась покупать косметику без внутреннего семейного совета и не должна портить достижение.

Моя дверь находилась на втором этаже.

Небольшая комната с двумя окнами во двор, письменным столом, стеллажами, старой лампой и табличкой из темного дерева.

«Виолетта Соколова. Куратор проекта».

Первый раз я увидела ее за неделю до открытия.

Марк сам прикрутил табличку, хотя Глеб ворчал, что у него есть шуруповерт и профессиональное достоинство. Я стояла в коридоре, смотрела на свое имя и не могла ничего сказать.

Соколова.

Не Орлова.

Не чья-то жена.

Не женщина, которой предложили достойные условия.

Не ответчица.

Не бывшая.

Виолетта Соколова.

Куратор проекта.

— Криво? — спросил Марк, отступая на шаг.