Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 80 – Виолетта Весна

Боковая комната была небольшой. Окно выходило во двор. На стенах — остатки темной краски, в углу — старая печь, та самая, про которую я писала ночью. Пол местами вскрыт, но в центре еще держался рисунок паркета.

Я встала посреди комнаты.

Марк молча ждал.

Он вообще умел молчать так, что в этом не было давления.

— Здесь не должна быть библиотека, — сказала я.

— Почему?

— Потому что библиотека сразу делает комнату правильной. Полки, книги, тишина, уважение. А ей нужно не это.

Я подошла к печи, провела рукой над холодными изразцами, не касаясь.

— Ей нужна память, но не музейная. Живая. Место, где можно сидеть, читать, пить кофе, смотреть старые фотографии дома, слушать лекции для десяти человек, оставлять записки. Комната, которая говорит: здесь было больно, здесь было красиво, здесь многое испортили, но сюда все равно можно войти.

Марк смотрел на меня.

— Комната памяти, — сказал он.

— Да. Но без траура.

— Без траура, — повторил он.

Я повернулась к нему.

— Вы запишете?

— Уже запомнил.

От этих слов по коже прошла тихая дрожь.

Не такая, как у арки, перед почти-поцелуем. Спокойнее. Глубже. Как будто где-то внутри меня осторожно открывали окно, но не требовали немедленно высунуться наружу.

Марк подошел к стене и посветил фонарем на остатки краски.

— Мне нравится, что вы не хотите делать из дома жертву.

— Потому что я устала от жертв.

Слова вышли сами.

Я хотела отвести взгляд, но не отвела.

— Вчера все закончилось окончательно, — сказала я.

— Развод?

— Да.

Он кивнул.

— Как вы?

Простой вопрос.

Без «поздравляю».

Без «теперь свободны».

Без попытки сразу сделать боль прошлым.

Я подумала.

— Не знаю. Утром было пусто. Потом страшно. Потом я купила цветы в свою квартиру, и стало немного смешно, потому что я поняла: даже цветы теперь выбираю сама и не знаю, какие люблю без оглядки на интерьер.

— Какие выбрали?

— Полевые. Серафима принесла.

— Значит, пока Серафима знает лучше.

— Временно.

— Хорошее слово.

Мы стояли в холодной комнате, среди облупленных стен и следов чужой жизни, и мне вдруг захотелось подойти к нему.

Не так, как тогда, у арки.

Там было много боли, огня за спиной, звонков Богдана и желания проверить, жива ли я. Сейчас было тише. Не проще, нет. Просто честнее.

Я сделала шаг.

Марк заметил.

Сразу.

Но не двинулся.

— Виолетта, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Что?

— Что вы не хотите быть дверью от пожара.

Его лицо изменилось. Совсем немного.

— А вы?

— А я не хочу бежать.

Голос дрогнул, но я продолжила:

— Вчера я перестала быть женой Богдана. Это не значит, что я стала готовой к новой любви. Не стала. Я еще злюсь, скучаю, плачу, иногда хочу, чтобы он сказал правильную фразу и все перестало болеть. Я не буду делать вид, что уже свободна внутри, только потому что свободна по документам.

Марк молчал.

Я сделала еще один шаг.

— Но сейчас я подошла не потому, что мне некуда идти. У меня есть куда. Маленькая квартира с нервной пианисткой снизу, базилик, который меня, кажется, простил, подруга с ножницами, сестра с плохими идеями и работа, которая начинает быть моей. Я подошла, потому что хочу подойти.

Он смотрел на меня так, будто каждое слово важно.

— Вы уверены? — спросил он.

Я почти рассмеялась.

— Нет. Я вообще теперь редко уверена. Но я честна.

Марк медленно выдохнул.