Книга Проклятие ледяного принца, страница 19 – Данна Леднива

Элария кивнула. Она обернулась. Последний раз посмотрела на город, где родилась. Где умерла. Где вернулась.

— Прощай, — прошептала она.

Потом села в карету. Дверца закрылась. Лошади тронулись.

Впереди была столица. Королевский двор. Герцог Кроу. Церковь.

Впереди была война.

Элария откинулась на спинку сиденья. Кайен спал рядом, положив голову ей на плечо. Иоланта сидела напротив, укутавшись в шаль. Кассиан ехал верхом рядом с каретой.

Элария посмотрела на медальон. На знак Луны. На своё будущее.

— Я вернулась, — прошептала она. — И на этот раз я не буду пешкой.

Луна за окном кареты улыбалась. Или, может, просто светила.

Карета катилась по разбитой дороге, и каждый камень, каждая выбоина отдавались в костях глухим, усталым толчком. Колёса скрипели, оси стонали, дерево кряхтело, как старое тело, которое давно просит покоя. Элария смотрела в окно на проплывающие мимо тёмные поля — бескрайние, пустые, стёртые ночью до чёрных силуэтов. Луна скрылась за тучами, и мир стал чёрным, как чернила, разлитые по бумаге. Ни звёзд, ни просвета, ни края. Только факелы всадников отбрасывали жёлтые пятна света на мокрую землю — дрожащие, неровные, они выхватывали из тьмы комья грязи, колеи, мокрые стебли травы, и тут же гасли, будто их и не было.

Ветер бил в стенки кареты, свистел в щелях, заставлял пламя факелов метаться. Пахло сыростью, дымом, мокрой шерстью лошадей. Элария дышала этим запахом и чувствовала, как внутри всё сжимается — не от холода, а от чего-то глубже. От памяти. От той жизни, где она ехала по этой же дороге, только в другую сторону. Тогда её везли в монастырь. Тогда рядом не было ни брата, ни матери, ни принца. Тогда мир был чёрным не снаружи, а внутри.

Кайен спал, уронив голову ей на плечо. Тяжёлый, тёплый, живой. Дышал ровно, спокойно, как дышат только дети и те, кто ещё не знает, что смерть ходит рядом. Элария коснулась его волос — светлых, мягких, как у матери. Они пахли дорогой, пылью и чем-то неуловимо родным. Живой. Она повторяла это про себя, как молитву. Живой. Живой. Живой. Слово билось в груди, как второй пульс. Живой. Не мёртвый. Не холодный. Не тот, кого она держала в прошлой жизни, не тот, чьё тело остывало на её руках. Живой.

Иоланта тоже дремала, укутавшись в шаль. Шаль была старой, серой, с выцветшей каймой, но мать держала её крепко, как держат последнее. Лицо её было бледным, но не серым, как в прошлой жизни. Не тем серым, который приходит с ядом, с медленным угасанием, с молчанием врачей. Ещё не поздно. Ещё можно всё исправить. Элария смотрела на мать и чувствовала, как в груди поднимается что-то горячее, яростное. Она не позволит. Не в этот раз. Никогда.

Карета качнулась. Кайен что-то пробормотал во сне, пошевелился, снова затих. Элария осторожно высвободилась, положила голову брата на свёрнутый плащ — аккуратно, медленно, чтобы не разбудить. Потом постучала по крыше кареты. Один раз. Условный сигнал.

Карета остановилась. Лошади фыркнули, упряжь звякнула, кто-то из всадников тихо выругался. Дверца открылась, и в проёме появился Кассиан. В свете факела его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, тёмные брови, плотно сжатые губы. Дождь блестел на его волосах, стекал по вискам, по шее. Он смотрел на неё и молчал.