Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 29 – Andy Smith

Она открывает.

И я — каждый раз — заново вижу её впервые.

Волосы — отросли, чуть длиннее каре, рыжие, с тем завитком у виска. Веснушки — три ноябрьских точки, хотя сейчас июль, и веснушек больше, они рассыпались по носу и скулам, как брызги краски. Родинка над верхней губой. Глаза — тёмные, мёдовые, в вечернем свете — почти янтарные. Серьги — маленькие, серебряные, каплевидные. Раньше она не носила серёг. Теперь — носит. Новое. Незнакомое. То, чего я не знал, — и хочу узнать.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Я протягиваю цветы. Она берёт — обеими руками, подносит к лицу, закрывает глаза. Вдыхает. Открывает.

— Полевые, — говорит она.

— Полевые.

— Ты запомнил.

— Я всё запомнил.

Она смотрит на меня — с тем выражением, которое я учусь читать заново, как учат заново язык, на котором когда-то говорил свободно. Не улыбка. Не грусть. Что-то третье — тёплое, осторожное, настоящее.

— Пойдём? — говорит она.

Мы идём. По Фонтанке, вдоль канала, мимо мостов и фонарей, которые ещё не горят — июль, белые ночи, и свет — везде, мягкий, молочный, петербургский, из тех, что стирают тени и делают мир — нереальным, акварельным, как её рисунки.

Ресторан — маленький, итальянский, на углу. Она выбрала. Столик у окна, свечи, меню на двух языках. Мы садимся. Она заказывает пасту. Я — тоже. Она просит вино — красное, сухое. Я — воду. Она смотрит вопросительно.

— Не хочу, чтобы голова была мутной, — говорю я. — Хочу запомнить всё.

Она щурится. Тот прищур, от которого у неё собираются морщинки у глаз — мелкие, новые, которых не было три года назад. Они ей идут. Всё ей идёт.

Мы разговариваем. Не про прошлое — не сегодня. Про настоящее. Она рассказывает о книге — серия вышла, четыре тома, кот-путешественник, «тираж — небольшой, но Лена Сергеевна говорит, что для первого раза — хороший, и в книжном на Невском видела на полке, и чуть не заплакала прямо в магазине, представляешь?» Её руки — в движении, она рисует в воздухе обложки, развороты, тот самый четвёртый — мрачный, с тенями, с тишиной, который она отстояла. «И пятый — со светом. И контраст работает, Марк. Работает!» Её глаза горят. Она — живая. Вся — целиком — живая.

Я рассказываю о бюро. О проекте на Крестовском — закончен, построен, заехали первые жильцы. О новом проекте — культурный центр на Ваське, реконструкция старого завода, «заказчик хочет сохранить кирпичную кладку и добавить свет — верхний, через фонари в крыше, как в оранжерее». Она слушает — внимательно, наклонив голову, тем жестом, который я помню, который знаю, который — мой. Не мой. Её. Но — для меня.

— Звучит красиво, — говорит она. — Свет через фонари. Я бы хотела увидеть.

— Я покажу. Когда построим.

— Когда?

— Через год. Может, полтора.

— Через полтора года, — повторяет она. И в этом повторении — вопрос. Тихий. Осторожный. «Через полтора года» — это про здание. И про нас. Будем ли мы — через полтора года? Будет ли — «мы»?

Я не отвечаю на вопрос, которого она не задала. Не потому что боюсь — потому что научился: не торопить. Не «потом». Не «завтра». Сейчас — но в её темпе. В её ритме. По её дорожке.

После ужина — прогулка. Набережная. Белые ночи. Мосты. Вода — в Неве, в канале, в лужах от недавнего дождя, который прошёл, пока мы ели, и оставил после себя — мокрые тротуары и запах, который бывает только в Петербурге после дождя: камень, зелень, река, история.