Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 16 – Andy Smith

— Я знаю. Я слышала, как ты ешь на кухне в два часа ночи. — Пауза. — Я не спала.

Что-то сжимается в груди. Не спала. Она лежала в темноте и слушала, как я ем остывший суп в два часа ночи, и не выходила, и не говорила, и я не знал, — господи, я не знал, — что она не спит.

— Почему ты не говорила? — спрашиваю. И сам знаю ответ.

— Потому что я устала говорить, — отвечает она просто. — Три года, Марк. Три года я говорила: «Давай поужинаем вместе.» «Давай проведём выходные.» «Давай просто поговорим.» И ты говорил: «Да, конечно. Только закончу вот это.» И «вот это» не заканчивалось никогда. Потому что после одного «вот это» было следующее. И следующее. И я ждала. Ждала, пока ты закончишь. А потом однажды утром проснулась и поняла, что жду уже три года. И что я — устала ждать.

Она говорит это без злости. Без слёз. Без надрыва. Спокойно, тихо, как говорят вещи, которые давно продуманы, прожиты и приняты. И от этого спокойствия — больнее, чем от крика. Крик можно перекрыть. Тишину — нельзя.

— Ты была права, — говорю я.

Она поворачивает голову и смотрит на меня — впервые за три дня по-настоящему, не мельком, не боковым зрением. Смотрит — и в её глазах столько всего, что я не в состоянии разобрать: боль, удивление, усталость, что-то ещё, чему я не знаю названия.

— Ты никогда так не говорил, — говорит она.

— Потому что я был идиотом.

— Это не оправдание.

— Это не оправдание. Это диагноз.

Тишина. Потом — она делает что-то, чего я не ожидаю: чуть выдыхает через нос. Не смех. Тень смеха. Призрак того звука, который когда-то заполнял нашу квартиру, нашу жизнь, наше всё.

— Ты всегда умел это, — говорит она. — Сказать одну фразу — и обезоружить.

— Это не специально.

— Я знаю. В этом и проблема.

Она ставит кружку на столик. Встаёт. Смотрит на меня — сверху вниз, маленькая, рыжая, в огромном свитере и с глазами, в которых — целое море.

— Спокойной ночи, Марк.

— Спокойной ночи, Соня.

Она уходит. Дверь закрывается. Я сижу на веранде и смотрю на звёзды, и звёзды равнодушны, как всё, что красиво и далеко, — и я думаю: она сказала «ты всегда умел это». Не «ты умел». Не прошедшее время. «Умеешь.» Настоящее.

Настоящее — это то, что у нас есть. Прошлое — сломано. Будущее — не обещано. Но настоящее — вот оно: апрельская ночь, запах жасминового чая, звук её шагов на лестнице. И я — здесь. Впервые за три года — целиком здесь.

Поздно. Я знаю, что поздно. Но разве это повод не пытаться?

Я поднимаюсь и иду спать. Сегодня я засыпаю быстрее, чем за последние девяносто два дня.

Мне снится, что мы сидим на этой веранде, и между нами — нет столика.

Четвёртый день. Два до свадьбы. Где-то в воздухе этого дома — между сосновыми стенами, солёным ветром и чужим счастьем — тонкая, едва заметная трещина в бетонной стене, которую Соня выстроила между нами.

Я не буду ломать эту стену. Не имею права. Но если трещина — есть, значит, стена — не вечная. И, может быть, — может быть, — свет проходит.

Пятый день. Утро. Кухня.

Лёша сидит за столом с кружкой чая, в трениках и растянутой футболке, с лицом человека, который проснулся десять минут назад и ещё не решил, доволен ли он этим фактом. Перед ним — тарелка с бутербродами, которые он нарезал с точностью хирурга: хлеб, масло, сыр, помидор, лист салата. Каждый — одинаковый. Лёша — перфекционист в еде и хаос во всём остальном.