Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 15 – Andy Smith

Кирилл поворачивается к Соне. Протягивает руку.

— Потанцуем?

Она смотрит на его руку. Секунда. Две. Потом — берёт.

Они танцуют. Медленно, на расстоянии, но — танцуют. Его рука — на её талии. Её рука — на его плече. Между ними — двадцать сантиметров воздуха, и эти двадцать сантиметров — всё, что отделяет моё прошлое от её будущего.

Я сижу за столом. Бокал в руке. Вокруг — танцующие пары, музыка, свет гирлянд. Апрельская ночь — прохладная, звёздная, пахнущая морем и сосной. Красиво. Так красиво, что хочется разбить что-нибудь.

Не бокал. Не стул. Собственную глупость — ту, трёхлетнюю, закостеневшую, приросшую к костям. Глупость, которая заключалась не в том, что я много работал, — а в том, что я не видел. Не видел, как она одевается на годовщину, а я не прихожу. Не видел, как она ставит два бокала на стол, а второй остаётся полным. Не видел, как она ложится спать одна, пока я двигаю перегородки на экране.

Я не видел — потому что не смотрел.

А теперь — смотрю. И вижу, как другой мужчина кладёт руку на её талию. И каждый миллиметр этого прикосновения — моя вина.

III

Барбекю стихает к одиннадцати. Все расходятся — кто спать, кто догуливать на берег. Лёша и Даша уходят первыми — «нам нужно обсудить логистику на субботу», что, конечно, эвфемизм, но никого это не смущает. Петя с Машей тоже исчезают. Ника с мужем. Игорь с Олей.

Кирилл говорит Соне что-то на прощание — я не слышу, — и уходит к себе. Его комната — на первом этаже, в другом крыле. Далеко. Хорошо.

Я сижу на веранде. Не двигаюсь, не ухожу. Просто сижу — в тишине, которая наступила после музыки и смеха, как наступает утро после грозы. Над заливом — звёзды, мелкие и острые, как битое стекло на чёрном бархате. Воздух остыл, и я чувствую холод, но не иду за курткой. Холод — это хоть что-то, что я чувствую, кроме.

Шаги. Лёгкие. За спиной.

Я не оборачиваюсь. Не нужно.

Соня выходит на веранду с кружкой в руках — чай, судя по запаху. Зелёный, с жасмином. Она останавливается, увидев меня, и на мгновение я вижу в её лице знакомое колебание: уйти или остаться. Два варианта. Полтора метра до двери. Три — до кресла рядом.

Она выбирает кресло.

Садится. Не рядом — через столик. Подтягивает колени к груди, обхватывает кружку двумя руками. Смотрит на залив. Молчит. Я молчу. Мы молчим вместе, и это — первый момент за три дня, когда молчание между нами не враждебное. Не вежливое. Просто — тихое.

Минута. Две. Пять. Ветер шевелит виноградные листья над головой. Где-то далеко — мотор лодки, низкий, урчащий звук, который приходит и уходит.

— Здесь красиво, — говорит она. Негромко, будто себе.

— Да.

Снова тишина. Потом:

— Ты похудел, — говорит она, по-прежнему глядя на воду. Это не вопрос и не забота — просто наблюдение. Как «небо голубое». Как «ветер холодный».

— Возможно.

— Ты не ешь нормально.

— Это вопрос или утверждение?

— Утверждение. Ты всегда забывал есть, когда работал. Я ставила тарелку на твой стол и через час забирала — нетронутую.

Она говорит это ровно, без обвинения. Но каждое слово — маленький камень, и камни складываются в мозаику, и мозаика — портрет человека, который жил рядом и был далеко. Мой портрет.

— Я помню, — говорю я. — Тарелки. Ты ставила суп. Или пасту. Горячее. Я ел его потом — когда остывало. Когда ты уже ложилась спать.