Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 98 – Олег Рой

Сталин тоже при разговорах расхаживает, подумал вдруг Хаджи — и почти поморщился, настолько неуместной показалась эта мысль. Да и лицом Сталин никогда не играл. Не ему гость подражал — другому кому-то.

И вот наконец остановился — получилось внезапно — посверлил Мамсурова взглядом, поднял глаза к потолку:

— Есть мнение… — опять вперил в Мамсурова взгляд. — Приближается двадцать третье февраля. Большой праздник, вы понимаете? И есть мнение, что к празднику этому нам необходим серьезный подарок. Вот, скажем…

— У финнов тоже календарь имеется, — мрачно заметил, воспользовавшись паузой, Мамсуров. — И они отлично понимают, что такое двадцать третье февраля. И бдительность удвоят, утроят, везде, где возможно, все укрепят. Везде.

— Вы… боитесь? — высокомерно бросил гость.

— Я мыслю рационально, — спокойно ответил Хаджи. — Нападать на настороженного, готового к атаке противника — безумие. Вот как раз после двадцать третьего они расслабятся… тогда можно и…

— Есть высшие интересы! — перебил гость, державшийся в чужом кабинете хозяином. — Рациональные соображения — это еще не все. Двадцать третье февраля — это символ. И символ этот требует достойного оформления. Я не свою точку зрения вам излагаю. То есть я-то согласен всецело, но исходно мнение было высказано… — Он многозначительно замолчал, вновь поднимая глаза к потолку. На самом, дескать, верху «существует мнение».

Мехлис, сразу понял Хаджи. Опять Мехлис.

Его считали всесильным. Преувеличивали, конечно, но все же…

К военным делам никогда никакого отношения не имел, командовал газетой, пусть это и была центральная «Правда», но ведь не дивизия же. Да что там, даже не рота. Кольцов, кстати, там, в Испании, несколько раз обмолвился про своего главного редактора — мол, очень командовать любит, везде лезет. В газете, видать, ему тесно показалось, поднялся до заведующего отделом печати — звучит не очень внушительно, но если это отдел печати в Центральном Комитете партии — дело иное.

Спору нет, пропаганда — дело очень и очень важное, но комиссары — не командиры.

А Мехлис, прав был Кольцов, считал себя именно командиром. И, пробившись бог весть какими тропами из заведующего отделом печати при ЦК в заместители наркома обороны — возглавив Главное политуправление всей Красной армии! — развернулся на всю катушку. Хаджи тогда был «полковником Ксанти», иначе, быть может, знал бы больше. Но и того, что знал, было достаточно.

Про дальневосточные подвиги Мехлиса — немного, но тот и здесь, на финском фронте отметился. Видимо, был уверен, что «верность партии» превыше всего — и знаний, и опыта, и даже простейшего здравого смысла.

Он прибывал «навести порядок», а фактически брал на себя командование войсками. И трудно сказать, насколько велика была вина Духонина в разгроме двух стрелковых дивизий — после которого девятую армию возглавил Чуйков, — но ведь и Чуйкову Мехлис не давал командовать, подменяя, заменяя и отменяя его распоряжения. И уж совершенно точно комдива сорок четвертой дивизии Виноградова расстреляли по личному приказу Мехлиса. Хаджи сам видел его доклад в Генштаб: «Суд состоялся под открытым небом в присутствии личного состава дивизии. Суд тянулся пятьдесят минут. Приговор к расстрелу был приведен в исполнение немедленно, публично взводом красноармейцев». А когда главный военпрокурор издал директиву о запрете подобных «судов», Мехлис ответил гневной телеграммой, где требовал отменить прокурорскую директиву и сообщал о проведении еще одного суда — «над Чайковским и комиссаром погранполка Черевко, который дал замечательный результат. Сейчас проводим еще несколько процессов».