Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 87 – Олег Рой

У других групп стычки иногда случались, но редкие. Не всегда они обходились так же, как у Литвиненко, которого в ту первую ночь просто не заметили. Несколько раз доходило и до полноценного огневого контакта, а однажды — и до рукопашной. Но и в том Мамсуров видел плюсы: слухи пойдут, и это хорошо. Неведомо кто неведомо откуда появился — и так же неведомо куда исчез.

Главное же — среди его трех сотен потерь не было. Три легких ранения, сами бойцы категорически не соглашались возвращаться в тыл, царапины, мол, так заживут. И уходили в новые рейды.

Хаджи ждал. Набрасывал планы местности и будущих операций. Ждал.

Самое трудное — не столкновение с врагом, пусть даже с превосходящими силами, не сражение за жизнь — свою ли, вверенных ли тебе людей. Самое трудное — ждать тех, кто ушел.

Но они — возвращались.

И уже через пару недель он уже мог нарисовать всю линию финских укреплений. Тех самых, в которые уперлось наступление; они лишь казались сплошными. Узловых объектов обнаружили всего три (хотя, по карте судя, узлы были сдвоены), но по их расположению можно было делать уже вполне достоверные выводы. Уродливо сплющенные коротколапые «снежинки» растянулись цепью. Было их, судя по всему, не больше десятка, каждая растянулась километра на три-четыре: командный бункер, как паук в центре паутины, растопыривал кривые «лапы»-траншеи, объединявшие блиндажи, доты, стрелковые ячейки…

Между соседними «снежинками» траншей не было, только колючая проволока да противотанковые надолбы, но тоже не сплошь. Пространство, ясное дело, просматривалось и простреливалось.

Обследовать одну из таких «пустот» Мамсуров отправился сам.

Метель как раз немного утихла, пейзаж смотрелся обманчиво-мирно: перелески, заваленные по пояс, между ними бесконечные волнистые сугробы, из которых кое-где торчали верхушки кустов.

Впрочем, они уже научились отличать, и сейчас никто бы не ошибся: не кусты там — колючая проволока. Чуть дальше из белой толщи выступали верхушки пеньков — как будто пьяных, перекосившихся в разные стороны.

Первым скользил Шишкин, которого регулярно поддразнивали, прося нарисовать медведей или хотя бы сосновый лес, на что он добродушно басил: «Не умею», хотя рисовал неплохо, по крайней мере планы и схемы у него выходили на загляденье. Сейчас он приостановился, всматриваясь в непонятное, потом осторожно подкатил поближе, Мамсуров и остальные трое подкатили следом.

Вблизи стало ясно, что никакие это не пеньки. Надолбы. Противотанковые «ежи».

Шишкин наклонился, разглядывая, потер бетонную балку рукавицей, потом голой рукой, лизнул палец, даже ножом поскреб — и констатировал пренебрежительно:

— Дрянной бетон-то.

— А ты почем знаешь? — прицепился вечно во всем сомневающийся Крючков.

Но Шишкин на подначку не повелся:

— Я строитель, мне положено.

— Чего ж ты не в инженерных войсках, строитель? — продолжал Крючков.

Мамсуров подумал, что того пора приструнить. Нападки на флегматичного Шишкина напоминали басню «Слон и Моська». А вот если он к Николашвили прицепится? Тот, хоть и питерец уже в третьем поколении, но горская кровь давала себя знать — горячий, вспыльчивый, если обидится, плохо будет. Склоки — везде плохо, а уж в воинском подразделении — слов нет.

И вечером вызвал Крючкова к себе в «кабинет»: