Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 27 – Олег Рой

«Как член Политбюро и ЦК нашей партии заявляю вам, что я Саханджери Мамсурова знал как одного из лучших и крупнейших большевиков на Кавказе и что погиб он по ошибке» (Климент Ворошилов, январь 1939).

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович…

Нет, так не годится.

Товарищ Сталин!

Тоже не то.

Секретарю Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) Сталину И. В.

Докладная? Рапорт? Обращение?

В голове перекатывались как будто свинцовые шары. Бились о стенки черепа, давили на глаза. И любая мысль там, внутри головы, расплющивалась, раздавливалась, перемалывалась в кашу…

Письмо? Рапорт?

В глаза точно песку насыпали.

Может, не Сталину писать надо?

Но к кому еще можно обратиться?

Проклятье! Почему он только сейчас спохватился? Да потому, что ясно было — это все глупость несусветная. Разберутся.

Вот и разобрались.

Может, если бы он еще в декабре начал бить в колокола — звонить, писать, пробиваться на личный прием к Орджоникидзе или Калинину, с которым Саханджери вместе разрабатывал проект Конституции для Горской АССР, к Ворошилову, да хоть к самому Сталину! — может… да нет, не «может», наверняка сумел бы что-то изменить. Прислушались бы. А теперь время ушло.

Время!

Время утекало стремительно.

Так пробивается вода: сперва через плотину, что кажется незыблемой, сочатся первые капли, все чаще и чаще, сливаются в ручейки — и вот уже поток, сметя несокрушимую еще вчера стену, погребает под собой всё и вся…

Но Саханджери жив еще! Приговор еще не приведен в исполнение!

Значит — еще не поток, лишь первые, тонкие еще ручейки звенят-переливаются по камням, раздвигая их, подтачивая…

Нет, не ручейки точат плотину — кто-то в дверь звонит.

Может, это теперь за ним самим?

И звонок такой характерный — требовательный, длинный. И снова, и снова, и снова.

От этого звука шары в голове начинали кататься еще быстрее, еще больнее.

Теперь в дверь начали еще и стучать. Звонок продолжал дребезжать, а тот — или скорее те — кто стоял за дверью, били размеренно и увесисто. Видимо, ногами.

Пусть выламывают.

Он скомкал очередной лист с очередным черновиком, чиркнул зажигалкой — откуда у него зажигалка? Он же не курит. Подарил кто-то? Красивая, надежная. Кто мог такую подарить?

Ящик стола, откуда он достал зажигалку, так и остался открытым. Там, в глубине, черно поблескивал маузер в подарочном исполнении. Хорошая машинка, надежная.

С год назад из такого же застрелился Кузнецов. Хаджи его почти не знал, так, здоровались, сталкиваясь в коридорах управления. Было за ним что-то? Не было? Тогда казалось: наверное, было. Теперь все выглядело иначе. Что-то чувствовал Кузнецов, вот и не стал дожидаться, когда и за ним придут. Чтобы жену и дочку уберечь от клейма ЧСВН — члены семьи врага народа. Выслали бы в казахские степи, а то и похуже. Жене могли и соучастие приклеить, а осиротевшую дочку — в детдом.

Был Кузнецов где-то на карандаше или нет, теперь не узнать. Но жену с дочкой не тронули. Даже похоронили как погибшего на боевом посту. Загримировали, правда, почти до неузнаваемости. Маузер этот — машинка серьезная, тяжелая, зубы и губы превратились в кашу.

Можно еще над кадыком, под нижней челюстью, в верхней точке горла. Если дуло направить вверх, выходным разворотит макушку, но лицо останется чистым.