Книга Петля Сергея Нестерова, страница 222 – Руслан Григорьев

— Два, максимум три года, – как на автомате, ничего не понимая, повторила Люба. – А дальше?

Не опуская глаз, Наталья Сергеевна смотрела ей прямо в лицо и молчала.

— Дальше что? – Не услышав ответа, Нестерова встала, подняла с пола хозяйственную сумку с пустой посудой и с застывшим, окаменевшим лицом, как сомнамбула, вышла из ординаторской. Спустилась вниз, надела пальто и оказалась на улице. Сделала несколько шагов и остановилась. До нее стал доходить страшный смысл сказанных доктором слов: «Два, три года». – «А потом что, ВСЕ? СМЕРТЬ? Не будет Сереженьки? Дорогого, милого, любимого, красивого, единственного на свете не будет?!». Ноги подкосились, она села боком, почти упала в черно-грязный сугроб, насыпанный дворниками у ограды института. Затрясло мелкой дрожью, и Люба зарыдала, закричала, забыв обо всем на свете, сто раз повторяя единственное, самое дорогое имя: «Сережа, Сереженька…». Мимо шли прохожие, участливо оглядываясь на плачущую женщину. Кто-то пытался помочь, поднять ее, успокоить, но, услышав, отчаянное и умоляющее: «Пожалуйста, не трогайте меня! Прошу вас оставьте…», отказывался от естественного человеческого желания. Подошла совершенно седая, преклонных лет женщина с добрым, открытым лицом и глазами чистого ясного неба. Одета по-городскому, только пуховый платок, повязанный особым манером, и варежки из козьего пуха говорили о деревенских корнях, связывающих ее с этой грешной землей.

— Доченька! Посмотри на меня, доченька, – голос был теплый, ласковый, добрый, и Люба подняла голову. – Вставай, голубушка. Вставай, милая!

Она почувствовала прикосновение заботливых мягких бабушкиных рук, поднимавших ее, и встала с ноздреватого, подтаявшего снега.

— Пойдем со мной, пойдем, милая.

Мелкими шагами они шли по тротуару, их обгоняли погруженные в свои заботы люди. Нестерова не замечала ничего и никого, слушая завораживающий, успокаивающий голос. Она сначала не понимала, что говорит эта добрая женщина, но медленно, кусочек за кусочком, оттаивало сознание – с великим трудом, спотыкаясь, она приходила в себя и стала отвечать на вопросы своей спутницы.

— Там, в больнице-то, кто у тебя?

— Муж.

— Что, плохо совсем?

— Врач сказала: два года жить осталось.

— Два года, говоришь?! – С возмущением переспросила она. – Да как она могла сказать такое?! Кто же, кроме Господа Бога знает срок жизни людской? Кто может знать, милая, что произойдет за это время, как жизнь повернется, как человек себя поймет. А ты, доченька, зачем поверила, зачем мужа живого хоронишь? Рано еще, это время нам с тобой не рассмотреть. Тебя как звать-то девонька?

— Люба.

— Я тебе вот что скажу, Любушка. Ты, перво-наперво, с собой должна совладать, справиться, тебе сейчас никак нельзя руки опускать. На тебе, милая, все держится: и муж, и дети, и твои родители, и мужнины. Тебе раскисать ни в коем случае нельзя. Если дрогнешь, ты ему только хуже сделаешь, порог придвинешь…

— Какой порог?

— Жизни порог, за которым только царствие небесное. Мужики наши ведь только с виду сильные да здоровые, а внутри они разные, есть и слабые да нежные, но всем им поддержка, помощь нужна. Такова уж наша женская доля, на себе все тащить, еще мужьям нашим помогать. Но так, чтобы они ничего этого не заметили и достоинство свое сохранили. Потому тебе перед ним дрогнуть никак нельзя, ты сильная, сможешь, выдержишь. – Старушка заглянула ей в лицо. – Ты, доченька, обязательно в церковь сходи, да не один раз. Свечки поставь: Пресвятой Богородице, Николаю Чудотворцу и Пантелеймону Целителю. Чего не знаешь, у людей спроси, они подскажут. И молись, родная, какие слова есть на душе, те и говори. Ничего, что молитвы не знаешь, Господь услышит и примет мольбу твою. – Бабушка взяла Любу за руку, и тепло волной прошло по телу. – Храни тебя Господи, девонька милая! Муж поправится! Верь! А теперь иди, милая. Дома, небось, дети ждут не дождутся! Иди, любезная!