Онлайн книга «Шпионская леска»
|
Двое полицейских в форме вышли из подъезда и направились к своей машине. — «Mit der Dummheit кämpfen Götter selbst vergebens»[5]. — Однако! — заметил Вернер. — Он цитирует Шиллера! — В голосе его звучало восторженное изумление. — Наверное, учится на сержанта, — съязвил я. — Знаешь, как убили Шпенглера? — спросил Вернер, когда полицейские уехали. — Натянули на голову пластиковый пакет и задушили. Полагаю, он был слишком пьян, чтобы оказать активное сопротивление. — Полиции на это в принципе наплевать, — отозвался я. Действительно, смерть пьяного бродяги в одной из трущоб Крейцберга мало кого могла заинтересовать. Подумаешь — событие. Полиция смотрит на такие убийства сквозь пальцы, фоторепортеры не спешат к месту преступления в надежде сделать сенсационные снимки. Хорошо еще, если гибели бедняги Шпенглера посвятят хоть крохотную заметку на одной из последних страниц. — Шпенглер спал на твоей кровати, — продолжал Вернер. — Кто-то хотел убить тебя. — Меня?! Да кому я нужен? Вернер утер нос большим белым платком. Он продолжал: — Ты очень устал, Берни. Не знаю, смог бы я вынести такое напряжение. Тебе совершенно необходимо отдохнуть. Отдохнуть как следует. — Не надо со мной нянчиться. К чему ты клонишь? Вернер нахмурился, подбирая нужные слова: — Понимаешь, Берни, в твоей жизни начался веселенький период; мне кажется, ты стал соображать не так быстро, как раньше… — Ладно, давай ближе к делу: кому, по-твоему, была нужна моя смерть? — Я знал, что ты обидишься… — Я не обиделся. Так все-таки, кто хотел меня убить? Вернер пожал плечами. — Вот именно, — сказал я. — Все говорят, мне угрожает опасность, однако никто не знает, откуда она исходит. — Ты растревожил осиное гнездо, Берни. Твои коллеги хотели тебя арестовать, американцы опасались, что ты причинишь им массу хлопот, и одному Богу известно, что думает о тебе Москва… Он заговорил сейчас как Руди Клейндорф; впрочем, так, или приблизительно так, говорили все, кто считал своим долгом дать мне «добрый совет». — Отвезешь меня к Ланге? — спросил я. Вернер ответил не сразу. — Там же никого нет. — А ты откуда знаешь? — Я звонил ему по нескольку раз в день — как ты сказал. Отправлял письма… — И все-таки мне очень хочется постучаться в его дверь. Лично. Может быть, Гроссе не шутил? Что, если Ланге просто притворяется глухим и спокойненько отсиживается дома? — Не подходя к телефону и не вынимая почту из ящика? Что-то не похоже на Ланге. Ланге был американцем, но в Берлине жил очень давно, с незапамятных времен. Вернер недолюбливал его, что, впрочем, было неудивительно: трудно найти человека, которому Ланге нравился бы, разве что своей многострадальной жене… Да и та по нескольку раз в год уезжала от мужа к родственникам. — Может, и в его жизни начался веселенький период? — Я с тобой, Берни. — Не надо. Подвези меня к дому, а там я сам разберусь. — А кто тебя обратно повезет? — вздохнул Вернер. Всем своим видом он как бы говорил: Берни, ты совершаешь очередную глупость, но я тебя не оставлю одного. Когда мы доехали до дома, в котором жил Джон Коби по прозвищу Ланге, я все-таки еще надеялся, что Вернер поедет дальше. Но не тут-то было: его сомнения окончательно рассеялись, ионс решительным видом вышел из машины. Ланге жил в большом сером доме постройки конца прошлого века — в Берлине сохранилось много таких домов. Со времени моего последнего визита в его облике произошли некоторые изменения: дверь подъезда заново выкрасили, вестибюль также подвергся косметическому ремонту, по обеим сторонам от входа появились новенькие металлические почтовые ящики с фамилиями жильцов. Но стоило сделать несколько шагов в сторону лестничной клетки — и становилось ясно: ремонта, в сущности, не было. Стены пестрели разноцветными надписями, провозглашавшими превосходство той или иной рок-группы или футбольной команды. Некоторые безымянные авторы подъездной живописи предпочли вообще ничего не писать, ограничившись расплывчатыми зигзагами и разводами, тем самым доказывая, что «живопись» в подъездах — привилегия не одних лишь грамотеев. |