Книга Аплодисменты для мисс Салливан, страница 11 – Виктория Малавийская

— Я думала, ты не позвонишь, — сказала она.

— У меня закончились варианты, — ответил Джек. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы.

Эвелин не спросила о случившемся. Не поинтересовалась его самочувствием и не выразила сострадания. Она просто продиктовала адрес — художественная галерея на Пятой авеню — и назначила время: сегодня, в семь вечера.

— Приходи один, — заключила она, — и надень что-нибудь приличное. Это не «Карлайл».

Когда короткие гудки сменили тишину, Джек ещё несколько секунд стоял с трубкой в руке, глядя в окно на серую пелену начинающегося дождя. Затем повесил трубку и побрёл в душ.

* * *

К вечеру Нью-Йорк окончательно утонул в дожде. Мелкая и безостановочная морось превращала тротуары в мутные зеркала, в которых расплывались разноцветные отблески неоновых вывесок. Джек стоял под козырьком у дома на углу Пятой авеню — там, где весь квартал давно облюбовали торговцы антиквариатом и хозяева респектабельных художественных салонов. Латунная табличка у входа гласила: «Галерея Эшкрофт. Живопись и скульптура». Он поправил галстук — тот самый, тёмно-синий в едва заметную полоску, который перед отъездом заботливо упаковала Хелен, — одёрнул полы плаща и толкнул тяжёлую стеклянную дверь.

Внутри пахло воском для паркета, льняным маслом и слабой сладковатой ноткой сигарного дыма. Огромный хрустальный канделябр под лепным потолком заливал зал приглушённым светом янтарного оттенка, в котором мраморная скульптура женщины в центре зала выглядела живой — казалось, что драпировка на её плечах вот-вот качнётся от сквозняка. По стенам, в тяжёлых золотых рамах, теснились пейзажи в духе Гудзонской школы: грозовые ущелья, водопады, одинокие всадники на фоне закатного неба. У дальней стены, между двумя высокими бархатными портьерами, висел единственный портрет — мужчина в чёрном костюме, чьё лицо художник наделил ледяной невозмутимостью Пола Ньюмана. Несколько пожилых посетителей в дорогих пальто неспешно переходили от картины к картине, вполголоса обсуждая мазок и происхождение полотен. Паркет из тёмного дерева, выложенный ёлочкой, отражал свет люстры с той полированной строгостью, какая бывает только в местах, где богатство не кричит о себе, а держится достойно.

«Неужели меня действительно вызвали сюда, чтобы предложить продавать всякую мазню нью-йоркским вдовам?» — Джек невольно усмехнулся собственным мыслям.

Эвелин появилась бесшумно — вышла из-за портьеры так, словно соткалась из полумрака зала. Сегодня на ней было совсем другое платье: строгое, тёмно-зелёное, наглухо застёгнутое до самой шеи, а волосы собраны в тугой узел. Ни кокетливой улыбки, ни того лукавого прищура, которым она весь вчерашний вечер держала Джека на крючке. Девушка, стоявшая перед ним сейчас, казалась совершенно другим человеком — холодным, деловым, чужим.

— Ты пунктуален, — произнесла она вместо приветствия. — Это хорошо. Идём.

Она провела его мимо скульптуры к неприметной двери в глубине зала, замаскированной под филёнку стены, а дальше — узким коридором для персонала, где пахло уже не воском, а сырой штукатуркой. В конце коридора обнаружилась ещё одна дверь, обитая потемневшей кожей. За ней начиналась лестница вниз — узкая, каменная, с чугунными перилами, каждая ступень которой уводила их всё дальше от приглушённого шума галереи и всё ближе к вязкой тишине, копившейся глубоко под землёй. Свет здесь давали редкие лампы в кованых плафонах, отбрасывавшие на стены длинные дрожащие тени. Откуда-то снизу доносился едва слышный гул — не то работающие трубы отопления, не то нечто, что Джек предпочёл не додумывать. Внизу лестница упиралась в массивную железную дверь. Эвелин трижды легонько постучала и через секунду толкнула дверь.