Книга Моя русская княжна, страница 19 – Арина Теплова

— Но пойми, женщинам не место на войне.

— Как же? А сестры милосердия, разве они не в помощь?

— Согласен, они очень помогают нашему полевому врачу.

— Теперь я и буду. Я многое уже знаю, а еще мы будем вместе, разве это не чудесно, батюшка?

Шаховской долго пронзительно смотрел на меня, и потом, кинув мое направление на стол, снова обнял меня, крепко прижав к себе.

— Александра Сергеевна, умеешь ты убеждать. Ты просто невозможная хитрюга!

Тишину раннего утра нарушил гул отдаленного выстрела. Я резко проснулась, открыла глаза.

Через приоткрытое окно нашей походной палатки проникали первые лучи солнца. Мой взор тут же наткнулся на чудесный полевой букет в высоком глиняной крынке. Белые шапки горных цветов — последние цветы наступающей осени. Их аромат разливался по всей палатке, и я сразу поняла, откуда они.

Андрей, как обычно, пытался заслужить мое внимание.

Я улыбнулась. Неугомонный какой!

И как он умудрился поставить на мою тумбочку цветы? В нашу женскую палатку он зайти бы не посмел. И тут меня осенило: тряпичное открытое окно нашей палатки располагалось как раз над тумбочкой. Видимо, просунулся в окно и поставил крынку с цветами на тумбочку.

Отчего-то мне стало приятно. Еще никто ни в этом мире, ни в прошлом не дарил мне цветов. И это показалось мне таким романтичным. Надо же, даже здесь, в этой непростой обстановке, он умудрялся порадовать меня, сделать что-то приятное.

Заснуть я, естественно, больше не смогла. Чуть привстала на локтях, отметила, что остальные четверо сестер еще спят. Села на походной койке, довольно жесткой, но я уже почти привыкла к ней. Ведь возвращалась я каждый день в свою палатку такая уставшая, что валилась с ног и мгновенно засыпала.

Две недели в полевом лагере пролетели быстро, в напряженной, трудной работе. Я и Ольга последние два дня помогали нашему полевому доктору в операциях и уходе за ранеными в двух палатках лазарета.

Однако радовало одно: что пока не было открытых боевых действий, наши на перевале выжидали время. Потому раненых было немного.

Наклонившись к полевым цветам, я вдохнула их аромат. Чуть прикрыла глаза, и на миг мне показалось, что я дома, в особняке отца, где нет войны, в своей шикарной спальне. Моя горничная в Петербурге каждое утро меняла цветы в моей вазе.

Вдруг тишину прорезал громкий звук горна. Я вздрогнула.

Утренний подъем лагеря. Шесть часов.

— Надо собираться, — сказала я сама себе, проворно натягивая на ноги чулки и сунув ноги в ботинки.

У меня было всего полчаса, чтобы прибыть в карантинный блок.

В лагере еще на той неделе вспыхнула эпидемия тифа. Первые пять заболевших были сразу же определены доктором Ливановым в отдельный карантинный блок. Для ухода за ними выделили двух сестер. Потому на нас остальных четверых сестер милосердия легли их обязанности. С каждым днем этой страшной заразой, «болезнью войны», заболевало все больше солдат, и это беспокоило всех.

Тиф возникал при отсутствии гигиены и скученности, чего добиться в походных условиях было сложно, и переносился платяными вшами. Доктором сразу же были введены строгие правила гигиены в лагере, но на деле они плохо исполнялись из-за отсутствия нормального доступа к воде. Чтобы прокипятить и постирать белье больных, да и других военных, нам, сестрам, приходилось таскать воду из ближайшей горной реки по несколько раз за день. Благо, нам в помощь отец выделил трех солдат. Ежедневная проверка на вшей всего полка, обработка хлором, ношение масок и изоляция больных немного приостанавливали распространение болезни. Но все равно мы не справлялись. Заболевших было уже более двадцати человек.