Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 37 – Рина Белая

Вася уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «Вот это да…», но не успел — эльф, вздохнув с легкой досадой, отложил резец и сказал:

— Эх… сегодня как-то не идет…

Вася застыл, с одной стороны — изумленный, с другой — глубоко обескураженный.

Он вдруг вспомнил, как в детстве лепил пушку из пластилина. Ну как пушку… В теории это должна была быть грозная артиллерийская единица, способная защитить воображаемый штаб из кубиков. А на деле получилось… колбаса на палочке с утолщением на конце и грустным наклоном, из-за которого воспитательница долго молча смотрела на нее, а потом подозрительно переспросила:

— Вася, ты уверен, что это пушка?

И ему пришлось минут десять горячо доказывать, что это точно артиллерия, а не то, что она своим взрослым умом решила.

Он перевел взгляд на эльфа, невозмутимо вытирающего резец, и с тихим внутренним смешком подумал:

Эх ты… «не идет» у него. Знал бы ты, как выглядит по-настоящему это самое «не идет».

Они прошли еще несколько павильонов. Везде царила абсолютная вежливость: никто не спорил, не перебивал, все кивали, улыбались и говорили с такой мягкой интонацией, что Вася чувствовал себя словно гаечный ключ на балу фарфоровой посуды. Не нужный. И раздражающе неуместный.

Ко всему прочему, от переизбытка доброжелательности у него начал подергиваться глаз.

Поэтому, когда он увидел знакомую вывеску книжной лавки — «Погрузитесь в размышления о своем предназначении» — Вася, не раздумывая, свернул туда, словно в родную аптеку.

Поздоровался с продавцом — кивнул вежливо, но быстро, — и с легкой истерикой в голосе спросил:

— А у вас… карты мира есть?

Потому что он понимал: еще один день в этом идеальном мире эльфов — и его уже не спасет ни чай, ни лук, ни даже очень вежливая смерть.

Вася стоял над картой, как путник над бездной, вглядываясь в завитки строк, что петляли по пергаменту не хуже любого лабиринта.

Второй глаз — из солидарности с первым — начал нервно дергаться, и теперь оба подрагивали в такт, будто пытались мигать азбукой Морзе: «Спасите. Помогите».

Это была не карта, а поэма, вступившая в безрассудный союз с энциклопедией. Место, где Вася надеялся увидеть, ну, не знаю, «Лес», например, значилось: «Тропа, где мхи, неспособные вынести солнечного взгляда, хранят свои тайны». Вместо реки — «Серебристый поток, в котором отражаются сны дремлющих камней». Вместо болота — «Объятия вековечной влаги, что скрывает ответы на не заданные вопросы».

Он перевернул карту. Та оказалась двусторонней. На обороте — еще больше надписей.

— Ну елки-палки, — выдохнул Вася, — как тут понять, куда свернуть? Пока я дочитаю описание «Лощины Трепетного Сомнения», меня уже кто-нибудь по дороге съест.

Он достал другую карту. Та пестрела притчами, ссылками на древние хроники и цитатами великих эльфийских мыслителей. Вася устало перебрал еще одну. И еще. И еще. Все они были одинаково прекрасны и одинаково непригодны для ориентирования в пространстве. Да что там! Они будто боролись за премию в номинации «Максимум слов на квадратный локоть леса».

С последней надеждой Вася взглянул на продавца — милого, конечно, но в данный момент олицетворяющего всю поэтическую безжалостность этого мира.

— Скажите, а у вас… — тихо, почти с молитвенной интонацией произнес он, — нет карты попроще? Ну… где лес — это просто лес, а не, скажем, «Изумрудный собор, где корни ведут исповедь камню, а листья шепчут баллады ветру»?