Книга Запретная алхимия, страница 3 – Стейси Макьюэн

В конце сентября я села в поезд.

Труба локомотива оставляла за нами густые клубы дыма, пачкая окна вагона, и я подумала, не тянется ли этот дым за нами от самого дома. Я прижалась носом к стеклу и вгляделась в далекий силуэт Скарри, на прощание показала городу средний палец и отвернулась от него навсегда.

Вагон был до отказа набит детьми: всем, как и мне, по двенадцать лет, в заношенных чулках, с ресницами в саже и с кашей в голове, надо полагать. По проходу, борясь с инерцией, протискивались сопровождающие дамы в длинных шерстяных юбках и с лоснящимися от пота лицами. Одна из них, перегнувшись через сиденье, поправила кружевной воротничок на моей блузке, даже не взглянув мне в лицо.

Они безрезультатно кричали на тех, кто свешивался с сидений, на мальчишек, посмевших снять шапки, на девчонок, задравших платья выше колен. «Сядь ровно! Вытри нос! Опусти рукава!» Но их мольбы тонули в общем гвалте. Дети Скарри галдели и скандалили.

Нас переполняло предвкушение приключений. Мы неслись навстречу чему-то новому. Огромному, пугающему и головокружительно возможному.

Возможному.

Я уцепилась за это слово. Меня не захлестнул тот же дикий восторг, что и остальных. Я сидела тихо и не двигаясь, вцепившись в пачку кое-как скрепленных между собой пергаментных листов, испещренных набросками портретов и зарисовками растений.

Я смотрела прямо перед собой, но видела лишь то, что рисовало мне воображение: белые мраморные стены, чистый холст. Накрахмаленные белые блузы и перепачканные фартуки, пропитанные запахами краски, глины и угля. Перед моим мысленным взором раскинулся пейзаж с бесконечными крышами, где церковные шпили и колокольни устремлялись так высоко, что с них, казалось, можно было увидеть весь континент.

Вскоре картины сменились снами. Хаос в вагоне то нарастал, то стихал. Паровой котел кашлял. Пол дрожал под ногами. Нас уносило все дальше и дальше от всего, что мы знали.

За всю дорогу до столицы я ни разу не вспомнила о доме.

Были лишь сны о ярко-алой крови, что превращалась в иссиня-черную.

Севернее от Скарри уже другой поезд с хрипящим свистом прибыл на станцию Кентон-Хилл. Мальчик по имени Патрик Колсон сел в свой вагон и вытер потные от волнения руки о сиденье. Он помахал брату и матери и мысленно пообещал, что завтра вернется домой.

Когда поезд с грохотом тронулся, Патрик вздохнул и вжался спиной в деревянную скамью. До боли впившись пальцами в бедра, он тихонько выругался.

Ему казалось, что ощущения от ускользающего все дальше дома были похожи на медленную ампутацию. Зародившийся еще за завтраком ужас тихонько зашевелился внутри.

Тем временем прощальный гудок поезда перебил стук колес. Он до странного походил на сигнал, извещающий о конце смены в шахтах. Его брат и отец всегда заступали во вторую смену, никогда в первую. Когда завтра Патрик вернется в Кентон-Хилл, он присоединится к своей семье.

В крови, унаследованной им от отца, а тем от отца его отца, поколениями оседала копоть. И вся эта поездка на поезде казалась Патрику абсолютно бессмысленной затеей. Искусники в столице не сказали бы ничего нового о его будущем. Что ему действительно было нужно, так это вернуться к матери. В их дом из черного кирпича с эркерными окнами, низкими потолками и, казалось, сжимающимися вокруг стенами. В холмы, заросшие желтой пожухшей травой. Вернуться к мельницам, каналам и вездесущим гигантским дырам в земле, день ото дня поглощавшим и отпускавшим после смены сотни шахтеров. Каждое утро Патрику приходилось дожидаться гудка с ночной вахты, только так он мог застать отца и брата и убедиться, что в очередной раз шахта их отпустила. Ему нужно быть дома в том случае, если – не дай Бог! – возвращаться будет уже некому.