Книга Запретная алхимия, страница 11 – Стейси Макьюэн

Ему не хотелось это представлять. Это значило думать об отце и брате в Кентон-Хилле, готовящихся спуститься в шахту. Он не хотел думать о туннелях, которые складываются как карточные домики.

Вместо этого Патрик вглядывался в нее, пытаясь разгадать ее странности одну за другой. На ее горле были царапины. Ее пальцы то и дело возвращались туда, рассеянно теребя что-то несуществующее. Он никогда не видел, чтобы человек так сильно чего-то желал, что это проявлялось на его коже. Но Нина… Нина просто горела этим. Так, что аж чесалась.

Она указывала на шпили зданий за стенами двора и называла каждое из них, словно они были ей хорошо знакомы. Она скрещивала и распрямляла ноги, то вспоминая о приличиях, то снова превращаясь в ребенка из городка вроде Скарри, который сидит так, как ему удобно. У нее были светлые кудряшки, торчащие во все стороны, румяная кожа, тысяча веснушек и щербинка между верхними зубами. У нее были подвижные пальцы и темные брови, которые взлетали и опускались с каждым словом. Ее ореховые глаза, казалось, замечали все вокруг. Нина указала на часовую башню и сказала ему, что ее создал слепой искусник по имени Джеффри Уолтцер.

Это заставило его широко улыбнуться.

— Мой братишка Донни плохо видит. Уверен, ему бы понравилась эта история.

— Она бьет разным тоном каждый час, – продолжила Нина, – так что не нужно смотреть, чтобы узнать время. Его можно услышать.

— Слышать время, – усмехнулся Патрик. – Чушь в духе искусников.

Нина вздохнула. Ее плечи драматично опустились, и Патрик вдруг забеспокоился, что она устала от него.

— Хотя это умно, – поспешно добавил он.

— Лжец.

Он усмехнулся.

— Я просто этого не понимаю, вот и все.

— Чего не понимаешь?

Он замялся, подбирая ответ, который не прозвучал бы как оскорбление.

— Всю эту творческую ерунду… Слышать время, чувствовать цвета и все такое. Искусники говорят так, будто ветер дует только для них. Но ветер – это просто ветер, в нем нет никакого смысла.

— Ты неправ, – сказала она не сердито, а оживленно, ее сияющие глаза были большими, с планету. – Во всем есть смысл, если присмотреться. В этом есть и радость. Вот в чем беда ремесленников, – фыркнула она, подтянув колени к груди. – Они слишком измотаны, чтобы чувствовать что-либо, кроме злости. Знаешь, что мой отец ненавидит больше всего?

Патрик настороженно пожал плечами.

— Музыку, – сказала она. – И танцы тоже. Говорит, они превращают людей в клоунов. Представь, быть таким… таким…

— Зажатым?

Она неохотно улыбнулась:

— Несчастным. Все они одинаковые. Несчастные и уставшие. Слишком деревянные, чтобы танцевать. – Ее губы сжались, когда она говорила, горечь скривила их. – Все они одинаковые.

— Может, в Скарри, – нахмурился Патрик, – но не везде. Не в Кентон-Хилле.

Нина закатила глаза.

— Мы танцуем. – В нем проснулось странное желание произвести на нее впечатление. – Я вот отличный танцор. То, что мы не искусники, не значит, что мы скучные.

Она рассмеялась, затем отвернула голову, демонстрируя пренебрежение.

Господи, какая же она была надоедливая. Надменная. Нервная. Он подумал, что, вероятно, пришло время поставить ее на место, сбить с нее спесь. Для дочери шахтера у нее были уж слишком здешние замашки.

Патрик резко встал, возвышаясь над ней. Когда она озадаченно подняла на него глаза, он сделал серьезное, сосредоточенное лицо.