Книга Королевы и монстры. Месть, страница 85 – Джей Ти Джессинжер

В ответ –  лишь легкое покачивание головой. Его упрямство меня злит.

— Я заслуживаю объяснений.

В его подбородке дергается мускул. Зеленые глаза вспыхивают.

— Я решаю, чего ты заслуживаешь. И когда ты это получишь.

Ох, от этого намека у меня волосы встают дыбом. Но я не позволю ему себя отвлечь.

— Зачем ты привез меня сюда? Зачем меня спас? Зачем утруждаешь себя всем тем, что делал с первого дня нашей встречи? Каков план, Мал?

— План –  не твоего ума дела.

— Мы говорим о моей жизни!

Он снова издает свой волчий рык:

— Твоя жизнь стала обменной монетой, когда Деклан убил моего брата. Теперь твоя жизнь принадлежит мне.

Мы сцепляемся взглядами –  немигающими и яростными. Воздух между нами искрится. Но я не дам ему запугать меня. Холодным и ровным тоном отвечаю:

— Значит, я твоя рабыня. Ты мной владеешь. Это ты мне хочешь сказать?

В его глазах зажигается огонь. Ему нравится эта мысль.

— Я скажу тебе одно: ты останешься со мной до тех пор, пока я этого хочу.

Он резко встает, глядя на меня полуприкрытыми горящими глазами.

— А что касается рабства, может, тебе стоило бы задаться вопросом, почему ты до сих пор не умоляешь меня вернуть тебя домой.

Малек разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Успеваю только крикнуть ему вслед:

— Меня похитили! Само собой, я хочу домой!

Низкий, самодовольный смех, доносящийся из другой комнаты, говорит о том, что он в это тоже не верит.

* * *

Два дня мы не разговариваем. Не могу. Слишком злюсь. Правда, не уверена, на кого злюсь больше: на него или на себя.

Он прав –  я давно должна умолять отвезти меня домой. Мне стоило начать это делать, как только удалось открыть глаза. Но не начала, и это что-то значит. Что-то нехорошее –  пока не сформулировала. Или может, даже не хочу это формулировать. Потому что выводы окажутся паршивые. Или может, я не хочу просить вернуть меня домой. Потому что боюсь его реакции на эту просьбу. Может, Малек это сделает, а мне не захочется. А может, моему мозгу просто нужна передышка от всех этих «может», потому что я уже мало что соображаю. Я с трудом могу отличить низ от верха.

На третий день он впервые выводит меня на улицу.

Укутанная в тяжелое шерстяное одеяло, в свитере и штанах, которые он мне принес, и в натянутых на ноги плотных хлопковых носках, стою на крыльце и моргаю от яркого света. Я упираюсь бедрами в деревянные перила и прикрываю глаза от солнца. Мое дыхание клубящимся паром поднимается перед глазами.

На улице ледяной холод. Воздух неподвижен. Небо чистое, ослепительно голубое. Вокруг домика, насколько видит глаз, расстилаются холмистые поля, припорошенные снегом. Высокие еловые деревья, опоясывающие поле, тоже присыпаны снегом: их ветви, словно покрытые глазурью, изящно выгибаются. Не считая редкого чириканья птиц, стоит полная тишина.

Ощущение такое, будто мы единственные люди на земле. Это воображаемый, сказочный мир, выдуманный нами самими, где не существует никого, кроме нас.

Мал всматривается в бесконечную даль и тихо произносит:

— Мы с Михаилом здесь выросли. Четыре поколения Антоновых жили в этом доме.

Он замолкает.

— Ну, не совсем в этом. Первая изба, которую построил мой прапрадед, сгорела. В нее ударила молния. Мы с Мишей отстроили ее с нуля.

Всматриваюсь в его профиль –  такой суровый и прекрасный.