Книга Развод. В одном направлении, страница 18 – Ева Шах

Он ушёл счастливый, что не был убит на месте. Я занесла коробки на кухню, налила себе ещё вина и включила телевизор. Палец автоматически дёрнулся к новостям, но я буквально физически заставила себя переключиться дальше.

Сериал оказался какой-то американской чушью про женщину, которая после развода переезжает к подруге, открывает своё дело и уже через три серии начинает сиять так, будто до этого её держали в подвале, а не в роскошном доме. Смех за кадром раздражал. Люди там расставались с лицами, какими у нас обычно увольняют менеджера среднего звена: неприятно, но переживём.

Я выключила.

Тишина вернулась сразу. Густая, почти материальная.

Телефон мигнул сообщением. Лёка.

«Я в курсе. Орала на новости. Орала на мужа, хотя он вообще не при делах, но попал под горячую руку. Ты жива?»

Я улыбнулась впервые за день по-настоящему и набрала:

«Физически — да. Морально — как после авиакатастрофы без самолёта. Заедешь?»

Ответ пришёл мгновенно:

«Сегодня. Через тридцать минут. С вином и “Монополией”. Будем учиться жить в капитализме без Дорина.»

Вот за это я её и любила. Лёка никогда не говорила «держись». Как будто я чемодан. Она всегда приходила с чем-то полезным: едой, матом, шуткой, планом побега, здравым смыслом или хотя бы пьяной поддержкой в хорошем белье.

До её приезда я зашла в детские комнаты.

У Марка на полу лежали машинки, расставленные в идеальный боевой строй, недособранный дракон из конструктора и тетрадь с нерешённой задачей. На столе — рисунок: он, я, Егор и что-то, похожее на космический корабль, хотя, возможно, это был просто очень амбициозный холодильник.

У Сони — куклы, плед, заколки, книжка, которую она зачем-то прятала под подушку «чтобы сказка не убежала». На кукольной кровати лежала её пижама с единорогом. Она специально оставила её дома, потому что «дом тоже должен по мне скучать».

Я села на край её кровати и вдруг почувствовала, как внутри всё начинает рваться.

Тот самый вечер. Та самая тишина. То самое «ты хотела взрослое решение — вот оно».

Слёзы пришли резко. Без предупреждения. Я плакала некрасиво, с всхлипами, с красным носом, с руками, которыми беспомощно вытираешь лицо, хотя знаешь, что через секунду будет новая волна. И это было, как ни странно, правильно. Слишком долго я всё проживала функционально. Даже боль у меня была организованная. А сейчас она наконец стала просто болью. Не аккуратной, не продуктивной, не пригодной для цитат. Человеческой.

Когда приехала Лёка, я уже выглядела как панда, которую развели, недокормили и оставили читать юридические документы.

Она вошла, поставила пакеты на стол, посмотрела на меня и только выдохнула:

— Ну красавица. Ну, конечно. Можно я сначала тебя обниму, а потом начну нести терапевтическую ересь про новую жизнь?

— В таком порядке — можно, — шмыгнула я.

Она обняла меня так крепко, как умеют только подруги, которые знают о тебе слишком много и всё ещё не считают нужным отойти подальше. Потом отстранилась, осмотрела и сказала:

— Значит так. Во-первых, ты молодец. Во-вторых, ты в жопе. В-третьих, это не навсегда.

— Очень структурно, — сказала я.

— Я стараюсь. Учусь у твоего бывшего.

Мы пили вино, ели пиццу, раскладывали «Монополию», спорили, смеялись, снова пили. Лёка безжалостно выиграла, отобрав у меня половину игрового имущества, и я мрачно заметила, что, видимо, тренируюсь к разделу активов.