Книга Унесенные морем, страница 25 – Бет О'Лири

Хм. У нее определенно жесткий характер, но бесчувственной я бы ее не назвал.

— Я не плакала, даже когда умерла мама, – заявляет она с некоторым вызовом, словно ее раздражает, что я ей не поверил.

— Сочувствую твоей потере.

— Ага. Четыре года прошло. Хотелось бы мне сказать, что я уже пришла в себя, но на самом деле, я в этом не уверена. Это офигенно вкусно или мне так кажется из-за шока? – Она смотрит на пасту в своей тарелке, словно только что ее заметила, хотя уже съела минимум четыре вилки.

Я улыбаюсь:

— Невозможно испортить пасту, когда у тебя так много сыра.

Вообще-то, это не так. И я вроде как горжусь тем, что этот обед не превратился в один большой, липкий бежевый комок.

— И ты не обязана приходить в себя, – добавляю я. – Мой папа умер в две тысячи восемнадцатом, а я…

Пытаюсь подобрать слова, чтобы описать, как переживал свою утрату и какая сумятица царила в моей душе в последние пять лет. Поначалу я не плакал и почти не скучал по нему, пряча свое горе за пьяными ночными гулянками и утренней неловкостью. В прошлом году я начал работать с психологом, и терапия помогла мне увидеть, что я упрятал свои чувства в дальний уголок души, даже не попытавшись в них разобраться, а это паршивый способ решения проблем. С тех пор было пролито немало слез.

— Сложно это все, – резюмирую я. – Нет единственно верного способа пережить утрату.

Она выгибает одну бровь – может, ей не хватает терпения для подобных размышлений – и снова принимается за пасту.

— Значит, вы с отцом были близки? – наконец спрашивает она.

Я склоняю голову набок, пытаясь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит в свою тарелку. Это так необычно. Самое странное второе свидание в мире. Самое длинное утро после бурной ночи. Я знаю, что вчера вечером да и сегодня утром я был ей не интересен, – сначала она хотела развлечься, а потом – чтобы я ушел. Так что же теперь?

— Ты не обязан ничего мне рассказывать, – продолжает она, не дождавшись мгновенного ответа на вопрос. – Я просто поддерживала разговор.

— Да нет, все хорошо, я хочу поговорить. Просто вопрос заковыристый.

Лекси пожимает плечами, указывая подбородком на пустынную поверхность воды.

— У нас есть некоторое время.

— Ну ладно. В общем, папа был… с характером. Так о нем говорили. Они с мамой жили раздельно, и мы с братом и сестрой приезжали к нему в гости где-то раз в месяц. У него была большая спутанная борода, и он верил в инопланетян. Он был просто одержим пазлами и постоянно сыпал цитатами из песен Боба Дилана, как некоторые в любой ситуации цитируют Библию. Понимаешь?

Губы Лекси дергаются.

— Думаю, он бы мне понравился.

Я рад, что она это сказала. Люди либо понимали моего отца, либо нет – никогда не встречал человека, который считал бы, что он просто «норм». В детстве мы с Джереми почитали его как героя и старались прощать все его заскоки, а Лира тогда уже превратилась в угрюмого подростка и высмеивала их. Но потом меня тоже перестала забавлять его чудаковатость. Я начал подозревать, что он чего-то недоговаривает, и понял, что у него есть секреты, начал задумываться над тем, что он скрывает.

Мне было семнадцать, когда он умер. К тому моменту мы не разговаривали три года. Наше отчуждение не было драматичным, мы просто медленно и неуклюже отдалялись друг от друга. Психолог предположил, что я не просто отверг отца до того, как он отвергнет меня, а дистанцировался от него, чтобы заслужить расположение мамы. Мне ненавистна эта мысль, но она заставила меня задуматься. Мамино сердце завоевать трудно. Я делал вещи и похуже, чтобы заслужить ее одобрение или ее неодобрение. Если на то пошло, меня устраивает любой из этих двух вариантов.